— Да, Кошелев — связующая нить. Порвали ее, и связи нет, — кивнул Меркулов. — Причем сам он этого не ожидал как будто?

— Видимо, нет, — подтвердил Турецкий. — Пришел или человек, которого он знал и которому доверял, либо ему позвонили и предупредили, что придет такой-то. Но он и не предполагал, что это по его душу.

— И это был не тот из «чистых», как ты их обозвал, — продолжал Меркулов. — Эти бы не стали стрелять сами.

— А вот тут я с вами не согласен, Константин Дмитриевич, — покачал головой Турецкий. — Если бы к нему прислали ни с того ни с сего какого-то бандита, он бы быстро смекнул, куда идет дело.

— Этого мы пока все равно не сможем решить…

— Да, вот еще, — поспешно добавил Турецкий, — я думаю, я просто уверен, что Кошелева убрали из-за Максима Сомова. Тот что-то пронюхал, о чем-то догадывался…

— Будем говорить прямо. Ты хочешь сказать, Сашок, что Сомов догадывался, кто заказал убийство Ветлугиной. Заказ передавался через Кошелева, и, чтобы обезопасить себя, убийца-заказчик решил порвать ниточку, связывавшую его с убийцей-исполнителем. Другими словами, убрал того, кто один на всем свете знал и того, и другого.

— Да, это я и имел ввиду.

— Да, задача осложняется.

— Если бы мы взяли его вчера, пока он был жив!

— По отпечаткам пальцев его нашли только сегодня, ответил Меркулов. — И я бы не удивился, если бы это не оказалось совпадением. Откуда ты знаешь, как распространяется информация.

— Опять оборотень из милиции.

— А ты думаешь, последнего уже изобличили?

Только вернувшись домой, Турецкий вспомнил про Гринберга. Ему ведь передали и адрес и телефон Михаила Семеновича, но из-за убийства Кошелева Турецкому было не до него. А надо ему все-таки позвонить, может быть, он что-то знает про эту Козочку. Хотя версия, что Гринберг мог оказаться Голубом, и все сложные построения вокруг этого теперь казались Турецкому просто смехотворными.

За ужином Ирина спросила:

— Ты такую Ларису с телевидения знаешь?

— Еще бы! — Турецкий сказал это без всякого смущения, лишь с нескрываемым раздражением. — Идет свидетельницей по делу об убийстве Ветлугиной.

— Несколько раз звонила, допытывалась, где тебя искать. Я ей говорю — в прокуратуре, а она мне отвечает, что в прокуратуре тебя нет.

— Я же ездил в «Москворечье».

— Какие-то сверхважные сведения хотела тебе сообщить.

— Будет звонить еще — пошли ее подальше, — посоветовал Турецкий с искренним раздражением. — Еще не хватало, чтоб она домой звонила!

«Только еще этой шалашовки не хватало!» Турецкому теперь было уже не до Лоры с ее настырной любовью. Он курил на кухне, а сам мучительно думал — неужели опять оборотень?!

Турецкого снова разбудил телефонный звонок. На этот раз звонил Петя Бояркин.

— Александр Борисович, вспомнил! — радостно кричал он. — Весь вечер промучился, ночь спать не мог. И вспомнил! Уже под утро. Все ждал, когда вам уже будет удобно звонить.

Турецкий только вздохнул. Ему не хотелось огорчать Петю, но что делать. Голуба нашли уже без его помощи. Вот если бы он вспомнил раньше… Хотя и это ничего бы не дало.

— Он был в «копейке» с мордатым, — выпалил Бояркин.

— Зря беспокоился, Петр, мы его нашли, — ответил Турецкий. — К сожалению, уже мертвого.

— Так, может, его мордатый и того… — ответил Петя после секундной паузы, в течение которой, видимо, переваривал сообщение.

— Какой Мордатый? — рассеянно спросил Александр Борисович, которому надоело стоять босиком у телефона.

— Ну, наш объект. Б-17, — пояснил Бояркин. — С которым мы его и засекли. На пленке это есть.

— Есть контакт Голуба — Кошелева? — наконец дошло до Турецкого, который по утрам иногда туго соображал.

— Ну да, — подтвердил Бояркин. — Но эту пленку даже не печатали. Она, может быть, еще и есть. Если Вячеслав Иванович…

— Вот она — профессиональная этика, — говорил Грязнов, когда вернулся из лаборатории, где уже печатали пленку, заснятую больше двух недель назад. — Видишь ли, я ее должен был, обязан уничтожить сразу же по поступлении. Понимаешь, Сашка? Потому что агент, — он указал на Бояркина, — погорячился и стал обращать внимание не на то, на что должен его обращать.

Петя только пожал плечами, как бы говоря: «На моем месте так поступил бы каждый».