Если кто-нибудь думает, что наручники — это только несвобода со всеми отсюда вытекающими, он ошибается. Хотя и несвобода сама по себе тоже штука такая, что люди от нее одной помирают.

Смыкается, потрескивая, зубчатка, и ты ощущаешь леденящее душу пожатие. Возьми два граненых карандаша, расположи по бокам запястья и хорошенько сожми. Получишь некоторое представление. Весьма, надо сказать, отдаленное. И дело тут даже не в силе, с которой застегивают браслет. Само прикосновение прямоугольной стальной грани к человеческой плоти убивает физически и морально. Потому что прикосновение это НЕЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ.

Когда связывают веревками, это все же не так. Веревки могут дать слабину. Перетереться. Намокнуть от пота. Потому что они все же ближе к природному естеству. Здесь ничего подобного не дождешься. Судьбы свершился приговор. Беспечная обезьяна угодила в железный капкан. Роботы захватили власть и ловят людей.

И все это отлично ощущается где-то на уровне спинного мозга. Там, где в человеке сидит та самая обезьяна, не умеющая объясняться словами. Или еще глубже.

Прошлый раз Турецкий надевал наручники на себя сам. И, конечно, не слишком мазохиствовал. Тем не менее на запястье, в точности как и теперь, сразу возникли красные полосы. Чуть попозже полосы расплылись, потемнели и превратились в полновесные синяки. Саша был более чем далек от медицины и ни за что не взялся бы объяснить, почему так.

Еще он помнил, что выкручиваться из кандалов не стал даже и пробовать. Хотя надевал их именно с этой целью…

Подъезжая к знакомому дому на Фрунзенской набережной и заворачивая во двор, Саша вдруг вспомнил, что именно здесь, на этом самом месте, Снегирев спас Ирину, о том, что было бы, не окажись он поблизости, не хотелось даже думать. «А ведь ему в Москве и жить-то негде», — вдруг подумалось Турецкому. Не будет же он с такими ранами шататься по вокзалам. Или, может быть, пойдет в гостиницу? Это не очень удачно с точки зрения конспирации… «Дроздов!» — вспомнил Саша про своего бывшего одноклассника, который когда-то служил в войсках спецназа вместе со Снегиревым. Только после всего Дроздов попал в президентскую охрану, а Алешка подался в киллеры. «А я должен его ловить», — мрачно подумал Турецкий, останавливая машину у своего подъезда.

Он в три прыжка очутился на своей лестничной клетке, открыл ключом дверь и вбежал в прихожую. Из кухни, вытирая руки о фартук, немедленно появилась Ирина.

— Саша! — ахнула она. Грим, достойный школьной самодеятельности, ее, конечно, не обманул. — Господи, Саша, кто это тебя так?..

— Погоди, — торопливо чмокая ее в щеку, отмахнулся Турецкий. — Сейчас…

И бросился в комнату к телефону. Домашний номер Дроздова он, к счастью, помнил наизусть.

— Вадим! — начал он срывающимся от волнения голосом. — Там у тебя случайно Скунс не сидит?.. Хм, да, вот представь себе, он самый… в Москве… Откуда сведения? Потом расскажу, это не по телефону… Нет-нет, совершенно точно… Значит, не видел и понятия не имеешь, куда бы он мог податься…

— А на кой он тебе-то? — поинтересовался Дроздов. — Непосредственное начальство надоело?.. Или рэкетиры наехали?

Воцарилось молчание. Турецкий поймал себя на том, что вслушивается: не хихикает ли там, за надежным плечом Дроздова, вражий сын Снегирев. Ну то есть Снегиреву сейчас точно не до хихиканья. Зато Дроздов…

— Если увидишь его, передай, зашел бы, — сказал наконец Вадим. — А то я тут как вышел в отставку, одичал чего-то…

— Если увижу… — хмыкнул Турецкий. — Маловероятно пока… хотя… Ладно, если что, непременно передам…

Он положил трубку И какое-то время стоял молча. Значит, не у Дроздова… Или у Дроздова, но тот, паршивец, молчать будет как партизан… Черт, куда он мог подеваться, этот полупсих с изуродованными руками… А впрочем, у него небось в каждом углу по крысиной норе…

За спиной у Турецкого тихо шевельнулась Ирина.

— Саша… — всхлипнула она, и Турецкий, обернувшись, в самом деле увидел у нее на глазах слезы. Она потянулась к нему, стала гладить синяк, стирая с него наложенный Любочкой макияж. Турецкий обнял ее и зарылся носом в пепельные волосы, чувствуя, как исчезает давящий груз нерешенных проблем и усталость сумасшедшей ночной гонки. Сейчас имело значение только то, что у него есть дом и в нем два самых родных существа. Ниночка и Ирина… Ниночка и Иринка, Иришка…

— Мужики… — прерывисто раздавалось между тем возле его уха. — Господи, что за мужики такие пошли ненормальные… Один фонарем на всю квартиру сияет… Другой с руками неизвестно что сотворил…

Размякшего, настроившегося было на лирику Турецкого словно окатили холодной водой. Мгновенно напрягшись, он ухватил Иру за плечи:

— Что? Ты о чем?..

Она смотрела на него чистыми мокрыми глазами:

— Ну как же… Тут у нас приятель твой был… Алеша… Полдня просидел…