Такие сложные соображения, видимо, не приходили в голову члену высокой комиссии. Он оглядел собравшихся и твердым голосом повторил:

— Общественность не интересуют теоретические рассуждения, так мы можем очень далеко зайти. Нам нужно установить убийцу. Я переговорил по этому поводу с Президентом, — слово «Президент» Виктор Николаевич проговорил с особым ударением, рассчитывая произвести определенный эффект, — и он сообщил мне о своем решении уволить всех нас, если преступник не будет найден в течение недели. — Заметив, что никто не прореагировал так, как того ожидал Аристов, он добавил: — Это решение самого Президента.

— Да ладно нас Президентами пугать, пуганые, — махнула рукой Романова. — Мы будем работать, а не плясать под чью-то дудку.

Член правительственной комиссии побледнел от гнева.

— Прекрасно, — заметил он. — Я как раз того и хотел — чтобы вы начали работать. И, надеюсь, Скунс скоро будет найден.

Когда дверь за членом правительственной комиссии закрылась, Романова мрачно сказала:

— Да, теперь каждый член начнет нам названивать и нас контролировать.

— Мой отец, хирург, делал в сороковом году на Урале операцию Кагановичу, аппендицит вырезал, — сказал Моисеев, — так его несколько раз отрывали от операционного стола, чтобы он по правительственной связи доложил о ходе операции и отчитался, почему так долго ее делает. Так что относитесь ко всему спокойно — времена меняются, а дурость, увы, остается.

— И какие бы мы дела до этого ни раскрыли, — в тон Моисееву проговорил Меркулов, — если мы не раскроем этого, полетим все, и нас возьмут разве что улицы подметать. Это и тебя, Сашок, касается, — Меркулов повернулся к Турецкому, — на тебе, кроме прочего, разработка личности убитой: окружение, производственные и личные связи. Дело я беру под свой личный контроль.

Турецкий вышел из кабинета Меркулова с тяжелым чувством. Итак, он ведет дело Ветлугиной. За что хвататься, с чего начать? Он по опыту знал, что такая растерянность часто наступает, когда берешься за новое дело, а тут еще эта правительственная комиссия… Навстречу Саше по коридору, приветливо здороваясь с сотрудниками, шагал не кто иной, как омоновский лидер майор Борис Германович Карелин.

Турецкий знал Бориса Карелина не первый год и видел его в самых разных видах: от цивильного костюма и простой формы до камуфляжа с бронежилетом и маской. И должен был признать, что вне зависимости от внешнего оформления тот выглядел одинаково грозно. Карающий меч правосудия. Причем высокопарное сие выражение подходило к Борису Германовичу на все сто процентов и без малейшей тени насмешки.

Карелин был примерно одних лет с Турецким, поменьше его ростом и издали выглядел — мужик как мужик, но при ближайшем рассмотрении оказывалось, что плечищи-то у него будь здоров, и в любом, самом незначительном жесте таинственным образом сквозила страшная сила. Да еще и помноженная на незаурядное боевое умение. Саша в этом до некоторой степени понимал и потому не удивлялся ни эффектным силовым задержаниям, лично осуществленным Борисом Карелиным, ни тому, что на тренировках по рукопашному бою двухметровые подчиненные разлетались от невысокого майора, как тряпочные, и только успевали потирать ушибленные места да крякать от невольного восхищения.

— Здравствуй, Александр Борисович! — сказал Карелин и крепко, по-дружески пожал Турецкому руку.

— Здравия, Борис Германович, — отозвался Турецкий. И улыбнулся: — Тебе, случаем, не икалось? А то мы тут тебя вспоминали…

Тамара Сергеевна Кандаурова, бывший старший кассир касс предварительной продажи билетов Рижского вокзала, сидела перед стареньким «Рекордом» у себя в однокомнатной квартире. С экрана на нее смотрело обведенное траурной рамкой лицо Алены Ветлугиной. Время от времени внизу возникала бегущая строка: «Если вы располагаете сведениями, которые могут помочь следствию, звоните по телефону…»

Тамара Сергеевна вздохнула и пошла на кухню ставить чайник. В этот момент за стеной послышался голос соседки — Татьяны Мальчевской, которая, как это частенько случалось в последнее время, ругалась с мужем. Отчетливо слышались слова:

— Какого черта! Подумаешь, событие! В Грозном вон, по сто человек в день убивали, мирных жителей! И ни одна сволочь ни слова не сказала. А тут одну шлюху кокнули — и всенародный траур! Туда ей и дорога, твоей возлюбленной!

Кирилл что-то отвечал, но Тамара Сергеевна не разобрала слов — в отличие от своей супруги он говорил вполголоса. Тамаре Сергеевне стало горько. Она, как и тысячи советских людей, воспринимала гибель Алены как личное горе. А эта «буржуйка» радуется.

Она вообще недолюбливала Татьяну, за то что та была «гордячкой» и «буржуйкой» (более точных выражений Тамара Сергеевна не умела подобрать). И действительно, встречаясь на лестнице, в лифте, на собрании кооператива со своими соседями, которые в большинстве своем были простыми работниками железной дороги, та никогда не упускала случая показать, что она журналист, интеллигентная женщина и несоизмеримо выше остальных по своему культурному и образовательному уровню. И хотя в газете «Гудок» действительно частенько появлялись заметки за подписью «Т. Мальчевская», соседи по дому ее не любили и вовсе не трепетали от восторга, когда она, высоко подняв голову, проходила по двору.