Майра встала вслед за ней. Она была совершенно потрясена.

— Почему именно меня? С какой стати?

— Потому что они считают, что ты можешь вывести их на свою мать. Нам надо спешить. У нас очень мало времени.

Все выбежали из комнаты. Алексей на ходу отдавал команды «Максвеллу».

Покупки в Чикаго совершались таким образом: люди бродили по Мичиган-авеню и другим торговым улицам, разглядывали витрины магазинов, в которых товары были навалены кучами, а некоторые платья, пальто и костюмы надеты на манекены. Здесь можно было купить меховые пальто, сапоги и другие зимние вещи, однако Эмелин смотрела только на фасоны, как она их называла, которые всегда оказывались антикварными штучками из магазинов 1890-х годов, вывезенными из переставших существовать Нью-Йорка или Бостона, с любовью сохраненными и с тех пор множество раз перелицованными и заплатанными. Байсеза считала, что Эмелин должна быть потрясена, столкнувшись с продукцией 1926 года, то есть на тридцать два года более поздней, чем ее временной срез.

Итак, они отправились по магазинам. Однако одна из улиц возле Маршалл-филд была наполовину перегорожена трупом лошади, высохшей и замерзшей до каменного состояния на том самом месте, где она упала. Свет в витринах представлял собой тускло горящие свечи из тюленьей ворвани и лошадиного жира. И хотя вокруг попадались иногда молодые люди, в основном это были те, кто работал в магазинах. Все покупатели, насколько заметила Байсеза, были пожилыми, в возрасте Эмелин или еще старше, те, кто пережил Разрыв, и теперь они рылись в этих жалких, одряхлевших воспоминаниях навсегда утраченного прошлого.

Приемная мэра Райса находилась в самой глубине здания городской ратуши.

За столом стояли стулья с твердыми высокими спинками. Байсеза, Эмелин и Абди сели в ряд и вынуждены были ждать.

Эта комната не была обита теплоизоляционными одеялами, как апартаменты Эмелин. Стены в ней были оклеены настоящими, плотными обоями и увешаны портретами бывших сановников. В камине горел жаркий огонь, работало также центральное отопление: от тяжеловесных железных радиаторов поступало сухое тепло, источник которого, вне всякого сомнения, находился в подвале, где он, скорей всего, имел вид печи, которой в больших количествах скармливали древесные поленья. На стене висел телефон, очень примитивный аппарат, состоящий из коробки с микрофоном, а для прослушивания к уху прикладывалась съемная слуховая трубка. На камине тикали часы, установленные по стандартному чикагскому железнодорожному времени, точно так же, как тридцать два года тому назад, — несмотря на глубокие перемены, происшедшие за это время во внешнем мире. На них было четыре часа.

Байсеза чувствовала какое-то странное удовлетворение оттого, что решила остаться в своем розовом вавилонском платье, точно так же как Абди, который, несмотря на предложение Эмелин, не захотел сменить его на более формальный костюм. Байсезе хотелось сохранить в этих условиях свою индивидуальность.

Обращаясь к своим спутникам, она тихонько сказала:

— Итак, это Чикаго 1920-х годов. Очевидно, нам следует ожидать встречи с Аль Капоне.

Ей ответил телефон:

— В 1894 году Капоне находился в Нью-Йорке, и сейчас его не может быть здесь…

— Заткнись! — пробормотала Байсеза, а потом обратилась к Эмелин: — Расскажи мне, пожалуйста, о вашем мэре Джакобе Райсе.

— Ему около тридцати лет… он родился после Обледенения.

— А сын мэра?

Эмелин покачала головой.

— Я говорю именно о сыне.

Момент Разрыва стал для чикагцев трагедией. В июле повалил снег. Портовые грузчики рассказывали об айсбергах на озере Мичиган. Из окон своих офисов на верхних этажах небоскребов бизнесмены смотрели на север, пытаясь разглядеть на горизонте линию наступающих снегов. В то время мэр находился вне города. Его заместитель безуспешно пытался дозвониться по междугородней связи до Нью-Йорка или Вашингтона, но даже будь президент Кливленд еще жив, оттуда, из-за линии обледенения, он все равно не мог бы предложить чикагцам никакой помощи или поддержки.

В первые дни обстановка ухудшалась очень быстро. Начались голодные бунты, старики замерзали, окраины города начали гореть. И тогда заместитель мэра принял правильное решение. Осознав свои скромные возможности, он сформировал Чрезвычайный Комитет, состоящий из представителей самых влиятельных горожан. В него входил шеф полиции, командиры национальной гвардии, самые богатые бизнесмены и землевладельцы, лидеры разных чикагских партий и союзов. Среди них была также Джейн Аддамс, святая Джейн, как ее называли: известный социальный реформатор, которая организовала женское убежище под названием Халл-хаус. Сюда же входил Томас Алва Эдисон, великий изобретатель, которому тогда было сорок семь лет. Он был захвачен Обледенением случайно и томился тоской по своим утраченным в Нью-Джерси лабораториям.

Сюда же входил полковник Эдмунд Райс, ветеран Геттисберга, который командовал Колумбийской гвардией — полицейскими войсками, предназначенными для охраны всемирной ярмарки, которая прошла за год до того. Заместитель мэра с радостью уступил Райсу свое место главы Комитета.

На фоне поднимающейся криминальной волны Комитет действовал по законам военного времени. Он привел в порядок созданную заместителем мэра карточную систему, ввел комендантский час. Райс организовал новые медицинские центры, которые осуществляли быструю сортировку больных и умерших, открыл чрезвычайные кладбища. И когда город начал пожирать себя ради тепла, а смерть продолжала косить всех направо и налево, Комитет начал задумываться о будущем.

Эмелин сказала:

— В конце концов, функции Чрезвычайного Комитета были возвращены в ведомство мэра, однако самого Райса его главой так никогда и не избрали.

— Однако теперь мэром стал его сын, — вполголоса вставил Абди. — Неизбранный лидер, сын лидера. Я чувствую здесь запах династии.

— Мы не можем позволить себе тратить бумагу на выборы, — важно сказала Эмелин.

В комнату вошел мэр Райс. Его сопровождала толпа нервных людей, по-видимому, чиновников, и один из них, самый старший, нес в руках чемоданчик.