Коридор дыбился и норовил хлестнуть его в лоб, он валился то вправо, то влево. Хорошо, что вели его санитары из добровольцев-алкашей, таких же, как он, и, может быть, прошедших те же стадии. Они сочувственно поддерживали.

— Ишь, валяет тебя, — хмыкнул один. — Где набрался? Какой день штопоришь?

— Хрен знает… Какое сегодня число?

Тот засмеялся и сказал. Наверное, суток двадцать. Пока не вспоминалось.

— Покурить… есть?

За этим и попросился в туалет. Курить хотелось нестерпимо, нервы гудели натянутыми струнами.

В туалете его усадили, дали сигарету. Затянулся, стало немного легче, хотя сильнее закружилась голова. Зато в груди распустилось что-то сведенное в каменный узел. Мордовороты-добровольцы, ожидая, тоже закурили. Один присел на пятки у стены, и Матвей машинально отметил: бывалый. Тот, кто по многу раз залетал, вырабатывал такую вот стойкую привычку: сидеть на пятках. Им приходилось подолгу ждать и перекуривать там, где стульев не предлагали.

— Ну… как тут… обслуга? Как порядки?

— Как везде… — неохотно ответил сидящий. — Медом по губам не мажут.

— Тебе сколько осталось?

Сидящий ответил сразу, почти автоматически. Каждый из них считал дни до выхода, как считают медяки на последнюю кружку пива. У него было непреходяще багровое лицо, мешки под глазами, поперек щеки синий шрам. Руки блестели, словно на них надеты коричневые резиновые перчатки, смазанные вазелином, такой же была и шея, кое-где блестящая пленка отшелушилась я виднелась розовая кожа. «Экзема, гепатит. Печень отказывает. На таран идет мужик — цирроз в последней стадии…»

Второй — широкоплечий молодой парень с румяным лицом — так и просился на плакат «Сдадим нормы ГТО!», если бы не младенческий беззаботный взгляд, даже какой-то неприличный. Он не сводил своих безоблачных голубых глаз с Матвея и все ему заговорщицки подмигивал. «Что-то хочет сообщить? И что? Может, напарник — стукач?» Но не стал задумываться, слишком сложно. Стукач так стукач.

Среди алкашей, слабовольных опустившихся людей, было много таких. Они доброхотно доносили врачам о тайных выпивках в палатах, о разных случаях нарушения режима, иудиным старанием заслуживая досрочно освобождение. Врачи их терпели — полезные люди, активисты, стали на путь сознания, исправления. Но в большинстве своем они просто мечтали поскорее дорваться до заветного горла, а ради него готовы были и маму родную заложить.

Матвей встал, но тут же упал на стульчак. Тем же макаром его отвели в палату. Врачи уже ушли по своим неотложным делам, напряженность момента миновала.

Организм быстро приходил в себя, и к вечеру Матвей уже сам выползал в туалет, стрелял сигаретки, курил, заводил осторожные разговоры. Но по некоторым неуловимым признакам чувствовал, что до выздоровления еще далеко, ни на какое серьезное дело не годился. Да что там — ему и табуретки сейчас не перенести с места на место. Все еще шатало, все кидало на стены.

Ночь почти не спал, хотя и получил оглушающую дозу снотворного: засыпал на минуту-две, тут же со страхом просыпался — казалось, останавливается сердце. «Стукнет вот так в последний раз… отгорит. Нет, тут помирать не хочется…»

Выход из штопора в нарко имел свои положительные стороны: не мучили кошмары, ужасы, все эти очаги напряженности в мозгу снимались, купировались специальными препаратами. Но на смену зубастым чудовищам приходили подавленность, мрачные мысли о бесполезности своей жизни, жгучее чувство вины перед всем миром, черная тревога. И все это, возможно, было не легче.

Хорошо, что в наблюдательной палате всю ночь горит свет. У столика сидит дежурный мордоворот, читает затрепанную книжку. Время от времени появлялась медсестра, глядела внимательно на Матвея (свежевытащенный) и, встретив его тоскливый взгляд, укоризненно качала головой:

— Вам нужно уснуть…

— Как уснешь? — Матвей садился на постели. — Тревога… все время тревожно на душе.

— Кого-нибудь видите? — осторожно спрашивала она. Дурень он, что ли: все фиксируется в журнале.

— Нет, не галлюцинации. И не голоса. Просто тревожно… дайте что-нибудь сердечное.

— Возьмите валидол под язык, — она протягивала таблетку.

Что ж, валидол самое надежное, хотя и простое средство. На некоторое время колющая боль в сердце проходила, он шел в туалет, курил, думал.

Ну как же так?

Начиналось вроде безмятежно — с кружки пива. Там кружку, там кружку, чем еще утолишь жажду в зной и жару? В работе появилось больше энергии, выдумки, мастерства. Несколько беглых контактов в ресторане — там приходилось пить легкое вино («что-то от сиводрала у меня в последнее время голова раскалывается, никакого удовольствия…» — хитрил), потом вино крепленое. Но неуклонно шел к ней — чистой, сорокаградусной. И надо же такому случиться: приехал знакомый армянин Жора и подарил бутылку трехзвездного.