– Спасибо, – шарф цепляется за отросшую щетину, но лучше так, чем мучиться под подозрительными взглядами приятеля.

Шарф Жана помог. Я уже начал надеяться, что во всем виновато солнце, а не моя дурная кровь, пока не увидел следы проклятья на своих руках. Это были не совсем язвы – просто пятна, распускающиеся алыми лилиями на моих ладонях. Сначала лилии лишь немного чесались, а потом, когда я посмел игнорировать их присутствие, стали гореть адским огнем. Именно адским, ибо причиной их появления была вовсе не болезнь. Во всяком случае, не болезнь тела – у меня хватило смелости признаться себе в этом. Мне оставалось одно – избегать солнца, молиться и надеяться, что в стенах Иерусалима проклятье развеется как утренний туман…

– …А ты полюбил ночь, Рене де Берни, – я смотрю на чужое небо, утыканное незнакомыми звездами, и не сразу замечаю, как рядом присаживается Одноглазый Жан.

Да, я полюбил ночь. Ночью лилии на моей коже перестают сочиться гноем и почти не болят. Они уже повсюду, эти проклятые лилии. Я не расстаюсь с подаренным Жаном шарфом ни на минуту. Только он теперь не белый, а красно-бурый от запекшейся крови. Стирать его бесполезно – я пробовал. Наверное, из-за этих чертовых знаков остальные рыцари меня сторонятся, пока еще не задирают в открытую, но уже и не приглашают на вечерние посиделки к костру. Со мной остается только Одноглазый Жан, пока еще остается.

– Зачем пришел? – Я не отрываю глаз от звезд, но все равно чувствую взгляд Жана.

– Просто поговорить. Хочешь? – Передо мной появляется полупустой бочонок вина.

Делаю жадный глоток. Вино густое и приторно-сладкое, но это лучше, чем ничего.

– Остальные думают, что ты чумной или прокаженный, – говорит Жан как ни в чем не бывало.

– А ты? – Теперь я смотрю прямо ему в лицо. – Что думаешь ты, Одноглазый?

– Я? – Жан прикладывается к бочонку и удовлетворенно крякает, вытирая мокрые усы. – Я видел прокаженных, мальчик. Это не твой случай.

– А чума? – спрашиваю я почти с надеждой. Лучше уж чума, чем то, что со мной творится.

– От чумы ты бы уже давно сдох, – замечает Жан и криво ухмыляется. От него пахнет потом и кровью. Кровью намного сильнее – я ощущаю это особенно остро. Так остро, что ноздри мои трепещут и жадно раздуваются. Запах крови намного приятнее запаха вина. И вкус, наверное, тоже… Господи праведный, о чем я?!

Сабурин ей не поверил – это ясно как божий день. Достаточно только посмотреть на желваки, перекатывающиеся под сизой щетиной, да на глубокую вертикальную морщинку, залегшую между бровей. Не поверил и жалеет о потерянном времени.

А она не врет! И не сумасшедшая она! Кусочек Риткиного платья – надежнейшее доказательство ее психического здоровья. Ну и что, что больше ничего не найдено! Так ведь дождь какой прошел! Мог запросто смыть все следы. А за «Опелем», наверное, капитан Золотарев вернулся. Он пришел, а в машине – никого. Можно представить, что он подумал! Ему небось от начальства влетит за то, что потерял ценного свидетеля.

И Ивана они так и не нашли, ни Ивана, ни – господи, прости! – его тела. Может, это хороший знак? Вдруг Иван убежал от той нечисти и просто заблудился в ночном лесу, а потом, как и она сама, вышел к трассе и тормознул какого-нибудь водителя.

Не заблудился и не тормознул, потому что в этом случае он бы уже давно был дома, а дома его нет… Надо срочно искать капитана Золотарева! И, кажется, она даже знает, где именно.

Они уже въезжали в город, когда Света решилась заговорить:

– Нам нужно вернуться к дому Ивана.

– Зачем? – Вертикальная морщинка на лбу Сабурина стала еще глубже. – Я же тебе ясно сказал: твоего друга там нет.

– Его квартира – это единственное место, которое связывает меня и капитана Золотарева. Он должен прийти туда.

– Золотарева там тоже нет, а бензин, между прочим, не казенный. – Вот же жмот! Она ему тысячу долларов пообещала, а ему бензина, видите ли, жалко. – Или ты предлагаешь устроить засаду у квартиры твоего дружка?

– Не нужно никакой засады. Надо просто оставить в двери записку.

– Ага, а в записке указать адресок, по которому тебя можно найти, – хмыкнул Сабурин, – чтобы не только твой бравый капитан, но еще и те веселые ребята, которые на тебя охотятся, не парились в неведении.

А ведь он прав. Верх глупости так подставляться, да еще и подставлять другого. Надо было сразу об этом подумать. Но что же тогда делать?

– Значит, так, Белоснежка, план действий у нас такой, – изволил заговорить Сабурин. – Я отвожу тебя к себе домой, а сам отлучаюсь по делам.