Этот клиент оказался первым иностранцем в списке моих жертв. Раньше я работала с командированными, большей частью провинциальными лохами. Их мне было не жалко. Они, эти вонючие, потные мужики, урвавшие из семейного бюджета деньги на дорогую шлюху, не заслуживали снисхождения. Затрапезный гостиничный номер, продавленная кровать, сырое постельное белье, похотливые взгляды, слюнявые губы, жадные руки… С ними я никогда не спала. Призывные взгляды, обещание райского блаженства и пару капель клофелина в стакан дешевого пойла. Они отключались, так и не поняв, что происходит. Мне хватало времени, чтобы очистить их бумажники.

Этот мужчина был совсем другим. Он разговаривал по-русски почти безупречно, с едва уловимым, дразнящим французским акцентом. От него пахло дорогим одеколоном и деньгами. У него было много денег – я успела заглянуть в его бумажник, когда он расплачивался в ресторане. Но главное не акцент, не парфюм и не деньги: в нем чувствовалась какая-то тайна, что-то такое, что не позволяло назвать его жертвой, то, что делало его самого охотником.

Это казалось необычным, интриговало и выбивалось из привычного расклада вещей. Он пригласил меня к себе – единственный предсказуемый момент. Я была особенной, мимо меня не мог пройти ни один мужчина. Не прошел и этот француз…

Его люкс разительно отличался от тех номеров, в которых мне доводилось работать. Не было сырых простыней, дешевого пойла и мерзкого запаха порока. На столе стояли живые цветы, французское шампанское в серебряном ведерке, клубника со сливками – тогда я впервые попробовала клубнику со сливками. Тревожно мерцали медленно оплывающие свечи.

Он смотрел на меня так, как не смотрел раньше ни один мужчина. Я забыла цвет его глаз, но так и не смогла забыть, как он на меня смотрел, точно душу наизнанку выворачивал. И я решилась…

Он стал моим первым мужчиной. Смешно, я – прожженная бестия, клофелинщица и аферистка – умудрялась сохранять невинность в этом чертовом городе. Я зарабатывала умом и сноровкой, но никак не собственным телом. Хотя, надо думать, телом было бы безопаснее…

Он удивился – я точно это помню. Помню, как расширились его зрачки, как напряглась спина, а на влажный лоб упала длинная прядь волос. Но удивление длилось недолго, он принял мой дар как данность, тут он ничем не отличался от остальных мужиков. Нет, кое-чем отличался – он был щедрее.

До сих пор не могу забыть хруст пяти стодолларовых купюр, которые он положил на столик рядом с бутылкой шампанского. Помню, как что-то больно царапнуло кожу, когда мужчина хозяйским жестом погладил меня по щеке. Его равнодушное «мерси». Это «мерси» меня и добило. Не деньги, а лощеная аристократическая вежливость, не позволяющая говорить шлюхе, что она шлюха, но позволяющая предлагать ей деньги за ночь любви. С этого момента он перестал быть для меня мужчиной, а стал клиентом, очередной жертвой.

Дальше все произошло, как обычно: милая улыбка, трепетный взмах ресниц, и клофелин в бокале французского шампанского. А еще липкий страх, что он догадается. Не догадался, позволил превратить себя в беспомощную жертву.

Я забрала все, что показалось мне ценным: деньги, золотые запонки, прихватила даже флакон духов, тех самых, французских. На прощание я его поцеловала. Маленькая блажь оскорбленной женщины – прощальный поцелуй.

Я уже хотела уходить, когда увидела это – старинный перстень, крупный полупрозрачный камень в неброской, мне показалось, железной оправе. Может, самая обыкновенная дешевка, память о любимом дедушке, а может, что-то стоящее. Я плохо разбиралась в камнях, но точно знала, что этот камень мне нужен…

…Все люди совершают ошибки. Моя ошибка оказалась роковой. Я поняла это, когда убили Эльку, мою единственную подружку. Элька лежала посреди комнаты и казалась большой фарфоровой куклой – такой белой была ее кожа. Я так и не поняла, что ее убило, но точно знала, что это убийство и что связано оно со мной. Это произошло из-за перстня, который я, жадная идиотка, теперь носила, не снимая.

Я убралась из города в тот же день, месяц отсиживалась в Выборге, в дешевой съемной халупе. Мне понадобился месяц, чтобы понять, что с перстнем я не расстанусь ни за что на свете, пусть из-за него убьют хоть десять Элек, что отныне я его хозяйка и его рабыня. Была и еще одна новость – забеременеть можно от разового случайного секса. Я решила, что это плата за перстень, и не стала делать аборт…

…Отец меня осудил, но позволил вернуться. Я была его единственным ребенком, он не мог поступить иначе. Он же не знал, что девочка изменилась…

…Они пожирали меня, высасывали все соки: камень, который с каждым днем становился все ярче, все живее, и существо, которое росло в моем животе. Камень я боготворила, а существо ненавидела. Когда оно родилось, ничего не изменилось. Нет, стало только хуже. Это была девочка, уродливая, непохожая ни на меня, ни на своего отца. Орущая дни напролет кукла с кроличьими глазами, прозрачной кожей и белыми волосами. Я отказалась кормить ее грудью, я вообще отказалась брать ее на руки. Если бы не отец, я бы оставила ее в роддоме. Но он настоял, и мне приходилось делать вид, что я нормальная мать. Пеленки, распашонки, молочные смеси… Как же я ненавидела ее! С каждым днем все сильнее. Я даже знала причину своей ненависти – ревность. Камень любил этого белобрысого заморыша больше, чем меня. Я чувствовала его любовь кожей, видела, как камень наливается жизнью и воркует, как только я приближаюсь к дочери. Честное слово, он пел ей колыбельные. Он пел, а мое бедное тело корчилось в судорогах.