– Думаешь, девочек тень отца Гамлета убивает?

– Не тень, а банда отморозков. Один человек, даже если это и не совсем человек, тут не управится. Знаешь, как за ним следы хорошо подчищают? Даже на тех же самых сатанистских форумах упоминания о князе модерируются.

– Что значит модерируются?

– А то и значит, что стоит какому-нибудь оккультному выродку сболтнуть что-нибудь лишнее, как его сообщение почти сразу же удаляется администрацией сайта. Так что на первый взгляд там тишь да гладь, никакой информационной волны, никакого князя тьмы.

– Но ты-то про князя откуда-то узнал.

– Узнал, – Арсений кивнул, – кое-чего взломал, кое-где подольше посидел, в чатах покрутился, вот и собралась информация. Только понимаешь, Бурый, информация-то пустая, никакой конкретики. Даже то, что мне удалось нарыть, больше похоже на сплетни. Зацепиться не за что.

– А модераторы? – спросил Сабурин. – Кто-то же дал отмашку администрации этих оккультных сайтов сообщения особо ретивых адептов подтирать.

– Кто-то дал, но выйти на этого «кого-то» практически невозможно. Я еще с грехом пополам попробую выцепить кого-нибудь из модераторов или обычных пользователей, но и на это уйдет уйма времени.

– Времени у нас как раз и нет.

– Да и не факт, что простая сошка будет знать что-то важное. Так, слышал звон, но не знаю, где он… А тебе и этой твоей белобрысой, – в голосе Арсения зазвучали ревнивые нотки, – удалось что-либо узнать?

– Нашли кое-какие записи ее матери. Белоснежка их просмотрела, сказала, что там нет ничего интересного.

– Белоснежка просмотрела?

– Ну, клиентка… – Сабурин смутился.

– А ты теперь всех клиенток такими ласковыми прозвищами награждаешь?

Ну что тут поделать?! Как объяснить категоричному и упертому Арсению, что, помимо мужской дружбы, в жизни мужчины бывают еще и другие интересы? То есть, с точки зрения физиологии, объяснить-то как раз можно, но ведь то, что происходит между ним и Белоснежкой, – это не одна только физиология. У него не было времени анализировать, что же это такое на самом деле, но то, что обычные инстинкты тут ни при чем, – это сто процентов…

– Не всех, – Сабурин, побарабанив пальцами по столу, с вызовом посмотрел на друга.

– Я так и знал, – Арсений поморщился. – Рано или поздно это должно было случиться.

– Что – это?

– То, от чего у мужиков крышу сносит, любовь эта долбаная!

– Любовь? При чем тут любовь?

– Бурый, вот только не надо мне зубы заговаривать! Я ведь не на Луне живу. Понимаю кое-что, книжки умные почитываю на досуге.

– И что там – в твоих книжках?

– А там много чего про таких вот идиотов, как ты, понаписано. Причины, симптомы – все сходится.

– А как это лечится, там написано? – Сабурин едва заметно улыбнулся.

– Лечится тяжело и долго. И вообще, возможны рецидивы, – Арсений обреченно махнул рукой, – вплоть до разрушения ядра личности.

– Так, может, не стоит и пытаться? Как же я без ядра? – Сабурин похлопал друга по спине.

– Ты из-за этой девицы не то что без ядра, ты без башки можешь остаться! – вскинулся Арсений. – У тебя уже разжижение мозгов началось. Вот скажи на милость, почему ты ей на слово поверил, что в записях нет ничего интересного? Почему сам все не перепроверил? Ты же бывший опер!

А ведь друг прав: не перепроверил, даже не попытался. И Белоснежка всю дорогу как-то странно себя вела… Ой, идиот!..

– Мне пора! – Сабурин резко встал. – Я тебе попозже отзвонюсь.

– Отзвонится он, как же, – хмыкнул Арсений, а потом сказал уже совершенно другим, озабоченным, тоном: – Бурый, флэшку забери! Я тебе на нее всю информацию скинул! И осторожнее там со своей Белоснежкой, не нарвитесь на злобных гномов!..

…Ее не было дома! Ни ее, ни вещей, ни сундучка с документами. Зато на кухонном столе, прижатые сахарницей, лежали три тысячи баксов – плата за услуги…

Рене де Берни. Прованс. 1118 г.

За все нужно платить, человеческое счастье не может длиться вечно. Мое счастье длилось восемнадцать лет и закончилось со смертью моей ненаглядной жены.

Ноябрьский снег падает на могильный холмик, укрывая последнее пристанище Клер белым саваном. В небе кружит воронье. Кружит, но молчит, словно чувствует мою боль и нерешительность. Я знаю, что смерть Клер – это плата за мои грехи, за желание во что бы то ни стало иметь наследника.