– О чем предупреждение?

– Сугубую осторожность соблюдать и поменьше своих людей в Москву засылать за вестями. Неделя минула с того дня, как в хоромах князя Василия одна из нянек напоила княжеского первенца отваром из горьких трав, и у него ножки отнялись. Не совсем, а только на полдня. Няньке той допрос учинили в пыточном приказе.

– Призналась?

– Не успела – Богу душу отдала, но имя одного боярина все же назвала. Боярин тот, однако, успел укрыться в надежном месте.

Князь, облегченно вздохнув, стер ладонью со лба капельки пота.

– Кто боярин-то? – спокойно спросила Марфа.

– Не ведаю, но слушок идет, что будто кто-то из ваших, звенигородских.

– Так! Любую беду Василий норовит на Звенигород сваливать. Будто брат Юрий у него бельмо на глазу.

– Не докучай себя чужими заботами, Марфа Ермолаевна, потому упреждение мое слышали. Но не скрою и скажу, что князь Василий настрого приказал отыскать беглого боярина.

– Понимать велишь, что имя его Василию ведомо?

– Обязательно. Но вот я, грешным делом, не смог его узнать. На все воля Божья. Князь Василий приказал, но не всякий приказ можно выполнить. У того боярина должна и возле Василия своя рука быть, не будь ее, не сумел бы он вовремя схорониться.

Все в трапезной насторожились, когда услышали стук в дверь.

– Чего надобно? – спросил князь и, отворив дверь, увидел слугу со свитком в руке.

– Из Москвы гонец пригнал. От великого князя.

Взяв свиток, князь, прикрыв дверь, торопливо развернул его и, прочитав, улыбнулся.

– О чем писано? – спросила Марфа.

– Василий велит немедля прислать в Москву иконников Андрея и Даниила. Понадобились.

– Наслушавшись всяких вестей, подумала про недоброе для нас. Отпустишь иконников?

– Мне они боле не надобны.

– Украсили лепостью соборы? – спросил монах.

– Расписали, да не так, как мне хотелось.

– Имею повеление своего игумена подивиться на их живопись, потому как в Москве их имена у всех на устах. Дозволите?

– Сделай милость, любуйся…

Прохладным вечером над лесами, окружающими Звенигород, взошла луна.

По тропе, протоптанной среди вековых елей, молчаливо шагали Даниил Черный и Андрей Рублев. Они возвращались из дальней слободы, куда ходили проститься с каменных дел мастерами.

Это был последний вечер живописцев в Звенигороде.

За прожитые в работе долгие месяцы о многом они услышали, о многом передумали. В памяти иконников сохранится их приезд в удел. Ласковое обращение и забота о них княгини Марфы. Молчаливая горделивость князя Юрия, за все время пребывания сказавшего им считаные слова.

Андрей приехал в Звенигород с желанием угодить князю. Знал, что тот крестник Сергия Радонежского. Юрий нравился Андрею до тех пор, пока не услышал о нем отзывы людей. Узнанное заставило его более внимательно присматриваться к князю. Потом начались задушевные беседы с игуменом Саввой. Старец все чаще и чаще говорил о князе с неприязнью, обвиняя его в жестокосердии, в завистливости, в ненависти к старшему брату. Андрею все ясней становилось рассудочное стремление князя к власти. Присматриваясь к жизни черных людей в уделе, Андрей не мог не видеть безрадостность их существования при бездушном властвовании князя. Познавая мудрость Саввы, иконники осмеливались делиться с ним своими замыслами. Престарелый, болезненный старец, выслушивая их, одобрял намерения живописцев. Савва прожил долгую жизнь, высветляя сознание возле Сергия Радонежского. Он не отвергал смелых для Руси замыслов Андрея о милосердном Боге, не отказывался выслушивать толкования Андрея о тех или иных библейских праотцах, отшельниках и пророках. Сам говорил, какими он видит апостолов. Андрей внимательно вслушивался в слова Саввы. Он находил в них близкие своему сердцу суждения. Савва скончался, так и не увидев всех написанных для собора икон. Со слезами иконники проводили мудрого старца на вечный покой.

И вот теперь осталось совсем немного времени, и они расстанутся со всем, чем жили, что оставили в память о себе, а это не только росписи и иконы в соборах, но и воспоминания людей, с которыми они обменивались взглядами и теплом живых слов. Возможно, они никогда больше не встретятся, постепенно о многом позабудут среди новых забот и поисков новых замыслов.

– Хочу дознаться, – неуверенно произнес Даниил, помешав раздумьям друга.

– О чем?

– Может, теперь скажешь, по какой причине заново написал Спаса?

– Скажу. Слыхал послание митрополита Киприана, зачтенное после его кончины?

– Слыхал.

– Так вот, высказанное в нем заставило меня призадуматься. Таиться не стану. Поначалу послание меня просто огорошило своей душевностью. Оно взывало к чувствам верующих, убеждало не поддаваться власти мирских забот, поучало не ожидать от нашего земного житья радостных благ и утешений.

Помолчав, Андрей продолжал:

– Послание увещевало нас глядеть на житье на земле как на мучительный, тягостный сон, необходимый нам для нашего двухкратного пребывания в небытии: первый раз – перед нарождением, а второй – после смерти. Наше земное бытье вроде вовсе безо всякого смысла, ибо проходит по пути всякой греховности. Выходит, нам вовсе нет надобности в кратком земном житье совершать какие-либо подвиги, а надобно просто-напросто покорно переносить любые ниспосылаемые нам страдания, уверовав, что такова воля Всевышнего для нашего житья на Руси. Уверовав в то, что Русь навеки грешна перед Господом. А можно ли уверовать в сие поучение? Выходит, что нам нет надобности стремиться к просветлению разума, чтобы изменить к радости обиход житья, а главное, вовсе нечего и надеяться, что Русь способна освободиться от татарского хомута, ибо эта подневольная судьба предрешена ей Богом. Мог я с этим согласиться? Мог я согласиться, повидав реки крови сперва на Воже, а опосля на поле Куликовом? Русь и без того запугана и приучена к покорности, даже Христос, прозываемый нами Спас Ярое Око, жесток и безжалостен, с икон он смотрит на нас испепеляющим взглядом. И вот, поверив в свою правоту, я и написал своего Спаса заново, с добрым ликом, с открытым взглядом. Мой Спас глядит на верующих с мягкостью и добротой. Мой Спас милостив, но милость озарена божественной твердостью. Мой Спас милосердный врачеватель любого людского горя. Таким я его задумал, Даниил, но, может, не смог до конца выписать задуманное.

– По-истинному задумал и по-истинному выписал, а посему не донимай себя сомнениями.

– Стало быть, Спаса моего приемлешь душой и разумом?

– Разве не видел, что его все приемлют.

Луна, поднявшись ввысь, заливала окрестности серебристо-пепельным светом, раскалывая полоской отражения речку Разварку.

Подойдя к Сторожевскому монастырю по каменистой тропе, по склону холма путники шагали, сопровождаемые своими тенями.

– Зайдем в собор, Даниилушка.

– Непременно. Чать, и мне надобно запомнить наши иконы.