Сегодня у Стырова маленькое развлечение. Сегодня он — вот цирк! — будет изображать, как приснопамятный Киса Воробьянинов, «гиганта мысли, отца русской демократии». Короче, «лицо, приближенное к императору».

Сегодня Трефилов должен привести в особняк Добрыню. Того самого «русского поэта-патриота», которого, благодаря стенаниям правозащитников и прессы, выпустили из СИЗО под подписку о невыезде.

— Добрыня и Путятя, — Стыров хмыкнул. — Себе, что ли, имечко какое придумать? Например, Муромец. Нет, слишком торжественно, как на надгробной плите. Этих-то, которые татар лупили, как звали? Пересвет вроде и Ослябя? Вот Ослябя — очень хорошо!

— Слышь, капитан, — нажал селектор Стыров, — среди твоих друзей Ослябя есть?

— Ослябя? — Трефилов задумался. — Не слыхал. Вряд ли. Они так глубоко не копают.

— Значит, я буду… — Полковник удовлетворенно отключился.

Кирилл Слепаков в жизни оказался еще более жалок, чем на фото. С другой стороны, «Кресты» не курорт, так что удивляться нечему.

— Здорово, Добрыня, — поднялся Стыров навстречу Слепакову, тоном и жестами сразу показав, что Путятя тут так, курьер-посыльный, не более.

Впрочем, Путятя вполне грамотно подыграл. Подобострастно наклонив голову и вытянувшись по стойке «смирно», застыл как солдат перед генералом.

Слепаков же — вот чудо — взглянул на важного эмиссара без всякого пиетета, более того, даже без интереса. Оборзел вконец, что ли? Или Трефилов не проинформировал, какая важная птица залетела на невские берега?

— Наслышаны о тебе, Добрыня, — приветливо продолжил Стыров. — Вот, специально приехал познакомиться. Как в узилище, не гнобили?

— Где? — насторожился Добрыня. — Я в «Крестах» парился.

— Видишь, какая силища на твою защиту поднялась? Все русские патриоты, как один! Просыпается народ! Было б таких, как ты, побольше, уже очистили бы Россию!

— Очистим, — уверенно цедит Слепаков. — Мои бойцы знают, за что воюют.

— А не разбежались они по норам, пока тебя не было?

— Наоборот. Все на «товсь»! Только дай команду.

— Вот это дисциплина, — восхищенно присвистывает Стыров. — Ну а обо мне-то слышал? Или представиться нужно?

— Кто ж не знает Ослябю? — кривится Слепаков. — Только помощи от вас, москвичей, маловато. Уж год как объединились, а ни одной совместной акции не провели. Трусовата столица.

— Это есть, — соглашается Стыров. — Вот я и приехал, чтоб тебя в Москву пригласить, опытом поделиться.

— Сейчас не могу — подписка…

— Это понятно, да и дел, наверное, много. Скоро суд над вашими, в курсе?

— А то.

— Посоветоваться хочу с тобой как с самым уважаемым питерским лидером, может, перед судом пугнуть власти как следует? Типа, одних сажаете, а на их место другие встают!

— Сам про это думал. Прямо в зал суда ворваться и акцию устроить.

— Отличная идея, — восхитился Стыров. — Только, боюсь, охраны полно будет, вас на подступах остановят.

— Кто? — Слепаков презрительно хмыкает. — Все продумано, недаром мы почти пять лет существуем! На улице нас от других не отличить. Прикид и символику только на концерт там или на митинг, а так — как все. Но, — он хитро прищурился, — главное оружие всегда при нас!

— Кастеты?

— Ботинки! — покровительственно бросает Добрыня. — Кастетом из чурки кашу не сваришь, а вот ботинками — просто размазня получается! — Он плотоядно хихикает.

В памяти Стырова всплывает информация о жертвах «Русских братьев». И правда, люди были не просто избиты — размочалены.

— Послушай, Добрыня, слух идет, что у тебя в команде железная дисциплина? Допустим, надо собрать ребят срочно для какой-то акции. А они по барам пивком оттягиваются. Как справляешься?

— Слух обо мне прошел по всей Руси великой? — Слепаков просто раздувается от счастья, даже в габаритах увеличивается. — Я не Архимед. Нового ничего не изобретал. Вовремя вспомнил, как мне самому охота было строем ходить, команды выполнять. Если в стране бардак, нормальные люди должны объединяться. Когда ты в организации, сила утраивается. И тебе в кайф жить по законам, действовать по команде, потому что тогда ты реально гражданин! А гражданин — это не сопли-слюни, это борьба за Родину, за Россию. Сила, гордость и злость — вот моя формула настоящего гражданина. Всем понятно.

— Отличный девиз, — уважительно восхитился Стыров. — Лаконично и просто.

— Сильный духом должен испытывать гордость за родину и злость на чужаков-инородцев. В этом истинность нашей «Strecke gerade». Наркотики, спиртное, пиво — удел слабых духом. Настоящий скинхед не пьет. Тем более перед акцией. Голова должны быть чистой. Руки — ловкими, а ноги — точными!

Только теперь Стыров понял, почему Добрыня пользуется таким авторитетом. Во время короткого монолога его крысиная мордочка стала неожиданно хищной и жесткой, глаза из размыто-голубых налились густым плавким свинцом, взгляд затяжелел и просверливал насквозь. Будто пули в собеседника летели. Но главное — интонации! Слепаков говорил так горячо и страстно, что хотелось немедленно вытянуться по стойке «смирно», ожидая команды, а услышав, тут же броситься исполнять. Причем с радостью и желанием.