Силен, зараза…

— Слышали про наши «Зарницы»? — продолжил вдохновленный восхищением на лицах слушателей Слепаков. — Игра такая школьная раньше была, военно-патриотическая. Помню, сам от нее тащился да и все пацаны дождаться не могли. Я решил ее возродить. Договорился с «Херц-88» и язычниками, — гость перехватил вопросительный взгляд Стырова, — наши люди, отличная команда, Перуну поклоняются! Договорились, провели несколько «Зарниц». Скины против язычников. Все как полагается. Сначала искали врага на местности. Потом ближний бой, рукопашная — короче, отрабатывали взаимодействие и слаженность. В акциях очень пригодилось.

Вот те раз! Про «зарницы» с язычниками не знал даже Стыров. И Трефилов, судя по удивлению в глазах, тоже. Молодец, Добрыня… Неужели сам догадался? И язычников задействовал, гляди-ка!

— А из язычников с кем вопросы решаете?

— С Радосветом Босяком. Правильный мужик.

— И расхождений нет?

— Какие расхождения? Идем к одной цели. Ну, пути-дороги немного разные, так это общему делу не мешает. Они у нас учатся, мы у них.

— Скажите, Кирилл, — вежливо улыбнулся Стыров, — могу ли я быть с вами откровенен до конца? Мы, московский центр, очень нуждаемся в консультациях таких, как вы, опытных, знающих, смелых. Сейчас нам нужен ваш совет. А если согласитесь, то и помощь.

Слепаков приосанился, откинул тощие плечи на спинку стула.

— Я все об этом судебном процессе, который предстоит. Вы, конечно, Баязитова Ивана знаете? Ну, который девочку убил.

— Лично не знаком, но встречу — обниму как брата. Он ведь в бою руку потерял? А теперь его судят.

Я думаю, скинхеды всей страны должны провозгласить его мучеником за наше общее дело, за нашу веру.

— Вот-вот, — оживился Стыров. — Московские бойцы хотели бы провести в день суда митинг в поддержку питерских братьев, но то, что предложили вы, конечно, намного эффективнее и жестче.

— Я? — Добрыня вытаращил глаза, но тут же втянул их обратно.

— Вы же в самом начале разговора упомянули о готовящихся акциях. — Стыров улыбнулся. — Вот я и подумал: а что, если нам одновременно выступить в поддержку арестованных товарищей? Не только в Москве и Питере, но и по всей России?

— А связь? Как мы в организации сообщим?

— Это я беру на себя. Сейчас важно одно: согласны ли вы, признанный лидер «Русских братьев», человек, известный всей стране, встать во главе этой акции и повести бойцов за собой?

Добрыня серьезно и важно кивнул.

— Милиция, арест, тюрьма не пугают?

Добрыня лишь скривился, показывая, что столь наивный вопрос не заслуживает ответа.

— План акций уже разработан, первая должна состояться прямо в день суда.

— Должна — значит состоится! — обещающе кивнул Добрыня. — За нами не заржавеет!

— Покормила? — Клара Марковна поднимается навстречу.

— Не успела — уснул. Прямо среди разговора и сморило. — Валентина вытирает глаза. — От него меньше половины осталось, кожа да кости. Я таких худых только в кино и видела, когда концлагеря фашистские показывали. Поправится он, доктор?

— Должен. Рука, конечно, новая не вырастет, — Клара Марковна вздыхает, — ну а все остальное… Были бы кости, как говорится, организм молодой, справится. Ему бы сейчас покой абсолютный, да разве дадут?

— Может, следователя попросить?

— О чем? Чтоб не допрашивал? Так у него работа такая. Небось тоже требуют, чтоб побыстрее. Дело-то громкое, уже и в центральных новостях передавали. И меня журналисты каждый день атакуют: дай им с Баязитовым поговорить — и все. Ну, не поговорить — так хоть в палате поснимать. Отбиваться устала!

— Спасибо вам! — Валентина низко опускает голову. На белую столешницу капают слезы. Она их просто не замечает. — Не знаю, как вас и благодарить…

— Никак, — спокойно заявляет докторица. — Сам поблагодарит, когда на ноги встанет. Хотя от них, молодых, благодарности не дождешься… — Она вдруг тепло улыбается: — У меня свой оболтус, правда, старше Ивана, двадцать восемь стукнуло. Две дочки, взрослые тетки уже, этот — младшенький, последыш. Тоже всякое случалось. Сейчас ничего, женился. Внука мне родил, правда, я его пока не видала.

— Живут далеко?

— Дальше некуда — в Израиле.

— Как? — Валентина не может скрыть изумления.

— А чего так удивилась? Обычное дело. ПолИзраиля — наши. Сама знаешь, как евреям в СССР жилось.

— Так сейчас вроде…

— Брось ты! Ничего не изменилось. Ни-че-го! Темка мой — гений компьютерный. Окончил университет, работать начал. Однокурсник, друг вроде, такой, знаешь, мальчик-мажор, сманил его в фирму к отцу. А отец — бывший партийный работник, райкомом командовал. Поначалу в Темке души не чаял, а на деле оказался таким махровым антисемитом! Дочка его, представь, в Темку влюбилась, мой дуралей — тоже. И началось! Стали Темку жрать просто поедом: откажись от девчонки, нам евреи в родне не нужны! Он домой придет черный, губы трясутся, а я, дура старая, ему внушаю: успокойся, сынок, все образуется, другие сейчас времена! Короче, довлюблялся: обвинили в воровстве какой-то программы, я не понимаю в этом, с работы выперли. А девчонка эта, Наташка, из дому сбежала и к нам! Ну, папаша такого позора, конечно, не стерпел, скандал устроил. И знаешь, что орал? — Клара Марковна горько усмехается. — Жалко, говорит, что на всех вас печей и газовых камер не хватило…