– Только четырех?!
– озорно захохотала красавица Инокаи, готовившая варенья на зиму.
– О, бедный турецкий император!

– А знаешь ли ты, сестрица Воришка, - решил просветить ее Мате Тоот, - что у него и без наших четырех уже триста шестьдесят шесть жен есть?

– Вот дел-то у него по утрам, - заметила белобрысая и чуточку глуповатая Уги.
– Каждую ведь отколотить надо.

– Дура ты, сестрица! Не бьет он своих жен, как, например, тебя твой муженек. Он их, вероятно, и в глаза-то не видит. А триста шестьдесят шесть их для того, чтобы на каждый день новая была!
– И почтенный Тоот озорно прищелкнул языком.

Кати Агоштон со свойственной ей сметливостью тотчас же выявила самую несчастливую из многочисленных султанских супруг.

– Что же тогда достается в невисокосный год той бедняжке, у которой черед на двадцать девятое февраля падает?

На такой вопрос даже Мате Тоот не смог дать ответа. Он, правда, пробормотал что-то насчет того, что у турок свой календарь, но это уже не могло остановить всеобщего (до слез) сострадания к трехсот шестьдесят шестой султанше. О, бедное, несчастное создание!

Затем разговор перешел на тему, у кого из кечкеметянок хватит бесстыдства согласиться. Хотя, впрочем, не плохо было бы узнать, какие четыре розочки - самые красивые в кечкеметском цветнике. Кого, интересно, выберут сенаторы?!

Не одно тщеславное сердечко втайне щекотала заманчивая думка. Но стыдливость останавливала их тут же: «Тш-ш!»

И Лештяк остался с носом: ни одна рыбка не клюнула на его удочку. Правда, однажды заявилась к нему вдовушка Фабиан - брови подведены, юбка накрахмалена.

– Угадайте, господин бургомистр, зачем я пришла?
– шутовски подмигнув, спросила она.

– Наверное, налог принесли?

– Ах, что вы!
– кокетливо отмахнулась кружевным платочком посетительница.

– Или с жалобой на кого-нибудь?

– Нет!

– Может быть, снова деньги собираете для выкупа попов?
– ехидно продолжал Лештяк.

Тут вдовушка печально поникла головой и едва слышно простонала:

– Коли вы не угадали, то и мне незачем говорить!

И в голосе ее звучало такое горькое отчаянье, такая за сердце берущая печаль!

– Как? Неужели вы собираетесь предложить себя…

– Ведь вдова я, - стыдливо пояснила гостья.

– Что ж, довод весьма веский. Гм!

– Ради города нашего жертвую собой, - добавила Фабиан, покраснев до корней волос.

– Да, но что скажут на это отец Бруно и патер Литкеи?
– полусердито, полувежливо проворчал бургомистр.
– Ведь они вас почти что в святой чин возвели.

– Отслужат молебен за мою душу. Душа-то моя по-прежнему будет принадлежать христианской церкви. А тело свое я на алтарь моего родного города приношу.

– Отлично. Я запишу вас.

Приходили еще несколько пугал огородных: Панна Надь с Цегледской улицы, вдова Кеменеш, Мария Бан. Нескольких из них бургомистр попросту выгнал из своего кабинета.

– Убирайся ты, доска плоская! Ну, какому черту ты нужна?

А одну конопатую девку он, рассердившись, спросил:

– Есть у тебя дома зеркало?

– Нету, ваше благородие.

– Ну, так иди, поищи бочку с водой, посмотрись в нее, а потом приходи ко мне еще раз, коли совести хватит.

Над всеми этими слухами немало потешались хорошо осведомленные круги. На другой день, в понедельник, во время заседания городской думы даже сами господа сенаторы не пощадили своего бургомистра и отпустили несколько колкостей по поводу его неудачного предприятия.

– Ну что? Попалась хоть одна в вашу ловушку?

– Ни одной подходящей, - зло отвечал Лештяк. Весело кашлянув, Габор Поросноки заметил:

– Просчитались мы. В Кечкемете куда проще найти для султана четырех мамаш, чем четырех одалисок.

– Найду я и четырех одалисок, - решительно заявил бургомистр.

Упрямый, непреклонный человек был Лештяк. Добьется, если что задумает.

– Без цветов нельзя нам соваться к султану, - пояснил он.

И показал сенаторам секретное письмо будайского санджак-паши, в котором тот в восточном туманном стиле отвечал на запрос кечкеметского бургомистра, какой подарок был бы угоден его величеству, турецкому султану: «Пошлите ему коней, оружие, говядины на жаркое и красивых цветов».

Цветы надо раздобыть. Это всякому ясно.