При известии о тётеньке Пепи рассмеялся, потом стал ужасаться.

— Уф! Слышишь, Лоранд: эта дама в три обхвата пожалует. Семь тучных коров из Писания в одном лице. И с этим глобусом танцевать? А ведь кому-то придётся вальсировать с ней, ворочать эту гору, которую сам пророк Магомет не сдвинет с места. Лоранд, ради нашей дружбы, возьми это на себя.

— Ах, — рассердился Лоранд на эту неуместную шутку.

— Нет, правда, или ты, или я. Пусть страдает кто-то один. Знаешь что: бросим жребий, кому сегодня танцевать с этой колокольней святого Иштвана!

— Что? А, хорошо, — понял наконец Лоранд.

— Деже, сделай одолжение, вынь-ка жребий за нас.

— Да-да. Выйди на минутку, чтобы не смотреть, кого на какой бумажке будем писать.

Деже повиновался.

— А то заметит, что бумажки уже готовы, а он не должен знать, — пробормотал Лоранд. — Входи!

— Вот здесь обе с нашими именами, — сказал Дяли, протягивая шляпу. — Вытащи одну, разверни, прочитай и брось потом обе в камин. Кого назовёшь, тот и владей белой слонихой кохинхинского императора.

Соперники отошли к оконной нише. Лоранд отрешённо уставился в окно. Дяли поигрывал цепочкой часов.

Ничего не подозревающий ребёнок приблизился к символизирующей урну шляпе и вынул скатанный бумажный лоскуток. Развернул, прочёл: «Лоранд Аронфи».

— Брось в камин! — напомнил Дяли.

Деже бросил лиловые бумажки в огонь. Стояли холодные майские дни, весна вопреки естественному ходу вещей пожаловала с морозами, и в комнате горел камин. Оба клочка мигом вспыхнули и сгорели.

Однако бумажки были совсем не те, на которых стояли имена молодых людей. Деже украдкой подменил их разорванным пополам расписанием танцев. А другие, роковые, с написанными от руки именами оставил у себя.

У него были свои веские причины поступить так. И не менее веские — не раскрывать подмены.

— Спасибо, Деже, — сказал Лоранд.

Поблагодарил за роковую жеребьёвку.

А Пепи Дяли взял шляпу и откланялся с шутливой предупредительностью:

— Слониха твоя. Спокойной ночи.

С тем и удалился, выйдя сухим из воды.

— Ну, Деже, ступай и ты домой. Иди, милый, — сказал Лоранд, ласково пожимая руку брату.

— Но я ведь только что пришёл.

— Дел много, сегодня же надо кончить.

— Так кончай, а я посижу тихонько в уголке. Ни слова не скажу. Я ведь посмотреть на тебя пришёл. Буду молчать и смотреть.

Лоранд обнял брата, расцеловал.

— Мне один визит надо нанести. Тебе нельзя туда со мной.

Деже недовольно взялся за шапку.

— А мне так хотелось с тобой сегодня вечер провести.

— Лучше завтра.

Лоранд боялся, что за ним вот-вот могут прийти и задержать. За себя он уже не беспокоился; но брата хотел вовремя отослать.

Опечаленный Деже побрёл домой.

Лоранд остался один.

Один? О нет. Те семеро его обступили, мёртвые, безликие тени.

Итак, конец неотвратим.

Наследственное злосчастье перешло на него. Фамильный недуг или фамильное проклятье, оба равно смертельные.

Опять эти «несчастные края, в которых мы живём».

И бежать некуда.

О, это страшное наследие — кровь, пролитая поднятой на себя рукой! Она падает на детей и на внуков.

Да, вот их наследство: пистолет, из которого убил себя отец.

Пускай хоть рай воцарится на земле, придётся её покинуть. Уйти, куда ушли остальные.

Восьмая ниша пока пустует, но претендент уже есть.

Для тех, кто придут после, останется разве что кладбищенский ров.

И десять лет на размышление.

Но десять лет — большой срок. За эти десять лет, может статься, призовёт ещё и поле брани, где честная смерть косит бравых витязей, где их топчут копыта, к вящему горю безутешных матерей и обезображенные тела любимых первенцев сваливаются в общую могилу. Да, там! Там, быть может, спасётся сын от призрака, от которого тщетно бежал отец: от молчаливой усыпальницы с надписью на фасаде, за жизнь одного поколения густо обрастающей плющом:

«Ne nos inducas in tentationem».

О, как прекрасна весна! Как прекрасно быть молодым!

Юность, весна! Вам всё принадлежит: жизнь, радость, надежда. Цветы вам подносит луг, нимбом венчает лучезарная дщерь света, любовь. Нация, отчизна, человечество вверяют вам своё будущее. Старики вами гордятся, женщины одаряют благосклонностью, и каждый божий день встречает вас ясной улыбкой.

Как я люблю тебя, весна, и как люблю тебя, молодёжь!