В весне вижу я прекраснейшее творение небес: вновь оживающую землю; в молодёжи — прекраснейшее творение человека: вновь пробуждающуюся родину.

Сам в «ту весну» я не принадлежал к молодёжи, был ещё мальчиком.

Но прекрасней весны не припомню. И молодёжь горела таким пылом, что, глядя на неё, забывали о своём возрасте старики.

Всё распустилось необыкновенно рано; уже в конце февраля зазеленели луга, рощи спешили опушиться и опериться, цветы отцвести. В начале мая завязи на яблонях были уже с орех и вместе с поздними фиалками на улицах торговали ранней черешней.

Вот как писал историк о молодёжи той поры: «Была она исполнена мыслей серьёзных, чувств патриотических, пылала жаждой свободы, возвышения народного. Новое, увлёкшее нацию направление со всеми его благородными чаяниями, всеми достоинствами и крайностями отозвалось в пылких, восприимчивых юных душах с силою особенною. Модное прежде легкомысленное времяпрепровождение, забавы пустые или разнузданные сменились чтением, накоплением знаний, усердным изучением событий. У людей совсем молодых явилось собственное мнение, выражаемое подчас с дерзновением поразительным». [101] Сказанному я могу лишь позавидовать: мне даже крох тех не досталось. В то золотое время был я ещё ребёнком.

Но в одну прекрасную майскую ночь всё прервалось, обратилось вспять. Зима, в пору своего могущества снисходительно позволивши тёплым ветеркам порезвиться в листве, поиграть с бубенчиками-бетами, вдруг с мстительной суровостью разделалась с пробудившимися было радостными надеждами. В какие-нибудь три дня всё поморозила, листка живого не оставила.

В один из этих зимних дней — самый холодный — Лоранд стоял под вечер в одиночестве у окна и глядел на улицу сквозь морозные узоры.

Морозом была схвачена и его душа.

Десять лет жизни, а потом смерть: предречено было роковой жеребьёвкой.

Десять лет: между семнадцатью и двадцатью семью годами. Самая прекрасная пора. Часто самые большие жизненные успехи достигаются в эту пору.

А что его ожидает?

Переполнявшая его жажда свободы, дерзкие начинания — и чрезмерная доверчивость, обернувшаяся предательством друга, леденящее дыхание зимы… к чему всё это привело?..

Все листья души облетели.

Жить только десять лет. Этого не изменить. Не милости же ждать от презренного врага, уж коли так угодно судьбе. Но с чего начать эти десять лет?

Быть может, с тюрьмы?

Ох, и долог покажется там этот срок (целых десять лет!), на первый взгляд такой небольшой (всего десять)!

Не лучше ль вообще этих томительных дней не дожидаться? Сказать року: твои — так бери их, не хочу быть у тебя жалким арендатором.

Дни, постылые, стылые дни!

Не лучше ли самому умереть вслед за омертвелой природой?

Но это заплаканное лицо там, дома! И эта белоснежная голова! Мать и бабушка.

Увы! Судьбы не избежать. Восьмое ложе для него уже постелено. Но до срока об этом никто не должен знать. А то как бы не пожалеть. Найдётся, кто опередит и займёт нишу до него. И для нового пришельца останется лишь ров кладбищенский.

Увядшая весна, охладелая юность! Что за нелепый оксюморон!

Лоранд устал думать о предстоящем. Будь что будет! Грянет или не грянет удар, свод всё равно рухнет, коли замковый камень вынут.

В комнате стало темно, но света он не зажигал. Только язычки пламени пробегали время от времени по тлеющему в камине жару, точно любопытствуя, есть ли ещё тут кто-нибудь живой.

И в этой полутьме вспомнились Лоранду ушедшие перед ним.

Олицетворяющая смерть мёртвая голова сама по себе наводит страх, жутко даже заглянуть в её пустые глазницы. А если ещё третья дыра зияет меж ними от пули, пущенной в лоб!

Вот когда открылись Лоранду ужасные страдания, которые испытывали все решавшие поднять руку на себя и завещавшие ему эту свою грустную участь. Меж какими могучими силами, божескими и дьявольскими, они разрывались!

Хоть бы скорее уж приходили.

Кто?

Да те, кто снимают плоды, посмевшие созреть до времени.

Уж лучше они, чем немые бледные тени в обагрённой кровью одежде. Уж лучше с лязгом, с громом входящие, высаживающие прикладами дверь, нежели бесшумно её отворяющие, неслышно подкрадывающиеся, прерывистым шёпотом зовущие: «Лоранд!»

— Ой! Кто там?..

Нет, не загробная тень, хотя и в белом одеянии. Хуже, много хуже: красивая женщина.

Лёгкой, бесшумной поступью вошла Эрмина. Одевшись, как на бал, она спустилась к нему.

— Вы готовы, Лоранд?

— Ах, извините. Добрый вечер. Сейчас зажгу свечу.

— Не надо, не трудитесь, — прошептала гостья. — И так светло. Сегодня у вас нельзя свет зажигать.

— На бал? — попытался принять весёлый вид Лоранд. — И предлагаете мне вас сопровождать?

— О нет! До танцев ли мне сейчас, — отозвалась Эрмина, подходя совсем близко, чтобы не был слышен их разговор. — Вы получили моё письмо?