Молодость, как он привык оптимистично рассуждать, заканчивалась, дальше наступала зрелость, но оставался слишком небольшой и ненадежный отрезок времени. Он представлялся каким-то неопределенным, незнакомым и потому — тревожным. Думалось, что главное дело еще впереди, а значит, и радости, новые, неизведанные, будут тоже, однако все это не утешало.

Почему человеку, даже старому, даже безнадежно больному, так хочется успеть сделать главную свою работу? Ради себя? Но много ли самому нужно? Ради престижа? Опять нет! Если здраво рассудить — что тебе до престижа в самом конце твоей жизни?! Тогда, может быть, для людей? Именно — для них! Человек и не думает порой об этом, а вершит свое дело до конца для людей и во имя их. Ради продолжающейся жизни.

После возвращения в Москву в жизни Леонидова потянулась цепь невезений. Первый удар нанес старый приятель Володя Долин. Собственно, этот удар нанес не он сам. Долин только передал Леонидову новость, немало огорчившую его. Накануне он побывал у Лизы. Она уже давно не только не заходила в Евгению Семеновичу, но и перестала звонить ему. Лиза и рассказала о намерениях Горшковича перекрыть все пути Леонидову к съемкам в каких-либо фильмах. Довод у него был один: человек, лишающий мать ее собственного ребенка, не разобравшийся в своей личной жизни, не имеет морального права представлять высокое гуманное искусство и воспитывать людей. Первыми к Горшковичу примкнули актеры, которых он пригласил на главные роли в многосерийном фильме. Автором сценария и постановщиком этого фильма был сам Горшкович. Поддерживали его двое коллег Леонидова, сценарист Кожарский и драматург Епифанов. При каждом удобном случае они осуждали его за высокомерие, пренебрежительное отношение к другим и эгоистичность.

Все, о чем успел рассказать Володя Долин за какие-нибудь двадцать-тридцать минут, пока он сидел у Леонидова, не могло оставить хозяина дома равнодушным. После того как Долин так же стремительно исчез, как и появился, Леонидов долго не принимался за работу, ходил из комнаты в кухню, курил одну сигарету за другой. «Относиться ко всему этому как к мышиной возне? — рассуждал он. — Пожалуй, это было бы неразумным, такие мыши могут съесть и кота. — Он с силой притушил сигарету, раздавив ее до табачных крошек. — Не подавились бы!»

Но что он мог предпринять? Пойти в Госкино, в секцию драматургов, наконец, в горком? Но с чем пойти? С жалобой? Нет, это было, выше его сил! Да и на что ему было жаловаться? На то, что его пьесу или сценарий забраковали? Или напомнить, что в свое время он, Леонидов, был принципиально против сначала пьесы Кожарского, а потом — Епифанова? И вот теперь-де они в отместку нападают на его произведения? А Горшкович, злоупотребляя служебным положением, слишком часто оказывается соавтором сценариев, по которым он снимает фильмы? Но точно таким же образом поступают и некоторые другие. И потом пойди докажи, что этот самый соавтор не предложил своих ценных и крайне необходимых режиссерских решений. «Он так видит!» — вот и весь разговор. Во всяком случае, дилетант в подобных сложностях не разберется, а судят обычно они. Все — по пословице: «Бог любит праведника, а судья ябедника». Но он, Леонидов, в роли ябедника выступать не может, а что касается бога, то, как говорится, на него надейся, а сам не плошай!

«Плошай не плошай, — подумал Леонидов, поудобнее усаживаясь в кресле у письменного стола, — а ведь есть-то что-то надо». Впервые пришла мысль о благоразумии и хотя бы каких-то денежных накоплениях. Сам он, конечно, проживет. Но есть еще Ирина. Завтра суббота, надо забирать ее из интерната и чем-то кормить. Потом вдруг ей одновременно понадобились платье, пальто и туфли. На носу весна, а Ирина уже не девчонка-малолетка, когда все это решалось проще, — выпускница десятого класса, почти барышня.

Поздним вечером раздался телефонный звонок. «Кто бы это мог быть?» — подумал Леонидов, с осторожностью поднимая трубку. Он услышал ласковый голос Шурочки. Она только что закончила работу и хотела бы, если это можно, заглянуть к нему. Леонидов пожалел Шурочку — может быть, она устала? Но если у нее есть такая возможность, пусть приезжает.

— Я сейчас! — обрадованно сказала Шурочка. — Схвачу такси и мигом примчусь!

«Надо хотя бы согреть чай, — подумал Леонидов. — Больше и угостить ее нечем. А ведь были и другие времена…» И тут пришли на память те дивные вечера в Подмосковье, когда он, Леонидов, впервые увидел Магду, Александра, боевую, никогда не унывающую Валерию… В ту пору денег Леонидов не считал, а теперь и считать нечего. Старые пьесы в театрах не шли, новую не приняли, съемочных дней не стало. Книга, которой отдавал теперь все свое время Леонидов, требовала многих месяцев труда, а может быть, и лет… На этом и оборвались мысли Леонидова о его сегодняшнем житье-бытье, вернее, отступили на задний план. Пришла Шурочка. Ее живые, чуть раскосые глаза стрельнули в один, затем в другой угол, прошлись по запыленным стеллажам и приметили все. Она исчезла в коридорчике и быстро вернулась оттуда с тяжелой сумкой, прошла на кухню и начала выкладывать на стол банки и свертки с редчайшими деликатесами.

— Шурочка! — разведя от удивления руками, воскликнул Леонидов. — Такой роскоши я не видел бог знает с каких времен! Давай сразу подобьем бабки, сколько все это стоит.

— Потом! — отмахнулась Шурочка. — Разбогатеешь — отдашь.

— Нет уж, мадам, увольте! Я вам не Семеон, а трудящийся человек. Есть у меня кое-что в кошельке, есть мизер и на книжке. Впереди только ничего нет. Так что не советую вам ждать, когда я разбогатею. Скорее получится все наоборот. — Он положил на буфет три десятки. — Надеюсь, хватит? Уважаю себя за то, что никогда не заглядываю в далекое будущее. Потому и не паникую. Если думать, к какому краху я приду через полгода, даже через три месяца, то ведь и с ума сойти можно. А будучи сумасшедшим, много не поработаешь.

Шурочке нравилось, что Леонидов по-прежнему шутил и был явно приветлив. Она заварила чай, аккуратно поставила чашки, разложила на тарелки принесенную еду. Леонидов ел, как всегда, аппетитно, временами закрывая глаза и урча от удовольствия.

— Ну, кажется, все, сдаюсь! — сказал он, откинувшись на спинку стула, едва не развалив его. — Вот и мебель пора бы сменить. Не пойму, отчего я не сделал этого раньше? Все следует делать вовремя.

А Шурочка уже не слушала его. С тряпкой в руке она проворно передвигала диковинные заморские вещицы, расставленные в комнате на стеллажах, секретере, письменном столе. Леонидов расхаживал по комнате с сигаретой и сдерживал Шурочку, просил бросить эту возню с пылью и хламом, предлагая послушать лучше новые диски и хотя бы немного отдохнуть. Но Шурочка продолжала свое дело, сбегала в ванную за тряпкой и стала протирать пол.