— Я не вижу моего торта, — подойдя ближе и оглядев наскоро сколоченный стол, объявил Сеня. — Наверняка Леонидов уже успел погрузить его в свой живот.

— Сеня! — укоризненно сказала Магда. — Не злословьте. До каких пор вы будете пикироваться с Евгением Семеновичем?

— Семеон! — донесся со стороны коттеджей баритон Леонидова. — Вы мужчина, в конце концов?..

— Как видите, — немедля отозвался Семен.

Через поляну шли Леонидов и Владислав, таща фанерные ящики. Магда была права: Леонидов опять придумал какую-то забаву. Вот он поставил на стол продолговатый ящик, положил на него руку и, переведя дух, сказал:

— Нет, Семеон — не мужчина.

— Как сказать! — запальчиво возразил Сеня. — Об этом не нам с вами судить.

— Ну да, конечно! Вы в своем репертуаре! А какую вы приносите пользу еще?

— Наивно! О какой пользе вы говорите?

— Эх, Семеон, Семеон… — вздохнул Леонидов. — Все стараются приносить пользу. Надобно действовать, а не ждать, а вы, по-моему, не торопитесь?

— Мой отец торопился всю жизнь, хотел все успеть. Зря спешил. Теперь ему, увы, торопиться некуда. Надо жить, а не торопиться, дорогой Евгений Семенович. Просто — жить. И желательно подольше. В удовольствие! Не для этого ли создан человек?

— Спасибо, что вас не слышат наши дети.

— Не беспокойтесь, ваши дети знают, что им делать. Они не будут, как вы, гонять по Москве из театра в театр, из кино в телецентр, оттуда в издательство, из издательства в Росконцерт, потом в командировку, в ночь-полночь строчить пьесы, рецензии, разучивать роли. Не понимаю, зачем вам все это надо?

— Это работа, Семеон, работа!

— Работа — не волк.

— Вот именно. Волк — это вы, голодный и одинокий.

— Меня это устраивает больше, чем ваша беготня. Интересно, куда вы деваете деньги?

— Не отвлекайтесь, мужчины! — сказала Валерия. — Пора накрывать на стол.

Владислав вынул из ящика поблескивающий маломерный самовар.

— Такой маленький! — удивилась Магда. — И, конечно, без воды?

— Это бутафория, — пояснил Леонидов. — Чай — в обычном чайнике. А может, для начала выпьем сухого вина? Владислав, вы согласны?

Владислав вяло ответил:

— Я к этому равнодушен.

— А надо быть неравнодушным, — возразил Семен. — Лично я не пью совсем. И вам не советую.

— Вы что, в самом деле не хотите выпить за наших дам?

— За них — всегда! Но предпочел бы чай!

— Бережете здоровье? — спросил Леонидов. — А вот я не думаю о здоровье, но, запомните, все равно проживу дольше вас.

— Слава богу, живите и приносите свою пользу, — откусывая от большого куска торта, пробурчал Семен.

— И все же вы хитрите, — сказал Леонидов. Он отошел от стола и скоро вернулся с пакетом свечей, положил их на стол. — Хитрость, она вездесуща. Кто место себе выгадывает, кто козни против другого строит, чтобы изловчиться и ухватить кусок поболе. Но, заметьте, самая мерзопакостная — это жадючая хитрость, когда, с позволения сказать, человек думает только о себе, существует только для себя. И, как вы изволили выразиться, живет в свое удовольствие. Вся жизнь его посвящена этому, до минутки. Мы работаем — он хитрит. Нас с его помощью оттеснили в тень, он — на солнышке. Потому что совести в нем — ни на грош, той самой совести, о которой мы с вами говорили. Не то чтобы он о ней не имел никакого понятия, она ему просто не нужна. С ней он не преуспеет.

— Пусть себе выгадывает кто хочет, — сказала Валерия. — Мне как-то все равно. Ну и лопнет он рано или поздно, как пузырь.

— А Сеня слушает да ест, — ухмыльнулся Леонидов.

— У него сегодня праздник, — сказал Александр. — Картина Сени попала на выставку.

— И вы молчали? — удивилась Магда.

— Одна за всю жизнь! — резюмировал Леонидов. — Ра-бо-тать надо, Семеон, работать!

На лужайку опустился ночной мрак, острее запахло скошенным сеном, из низины вместе с токами теплого воздуха доносился густой аромат болотных трав. На какую-то минуту стало так тихо, что сделалось отчетливо слышным кваканье лягушек. Из уснувшего леса долетел приглушенный крик потревоженной кем-то птицы.

— Совсем как в деревне, — сказала Валерия. — Траву-то надо бы поворошить да завтра еще стожок поставить. Пропадает сено, а кому-то корову кормить нечем.

— Касьян печалится об этом же, а вот в деревню возвращаться не хочет. Я с ним не единожды беседовал. Да вон он, — кивнул Леонидов, — обходит владенья свои.

На краю поляны и впрямь затемнела фигура человека. Она двигалась вдоль забора. Касьян шел, то и дело останавливаясь и, видимо, прислушиваясь к голосам.

— А мы ему сейчас посветим! — весело сказал Семен.

Он схватил охапку сена и понес к собранным в кучу хворостинам. Так же быстро Семен чиркнул спичкой и бросил ее на сухую траву. Пламя костра тотчас раздвинуло темноту, заплясало оранжевым светом на лицах, к небу потянулся сизый дым.

— И дым отечества мне сладок и приятен! — торжественно продекламировал Семен.

— А мне, — осуждающе сказала Валерия, — он ест глаза! Ну зачем вы жжете сено?!

— Сами же сказали, что оно здесь пропадает зря. Имеем мы, в конце концов, право отдохнуть? Предположим, я и Евгений Семенович — свободные, художники, но ведь у вас-то отпуск раз в году!