Мне вот даже просто интересно, чего не хватало Китаю в начале восьмого века, в первое десятилетие царствования императора Сюань Цзуна. Впрочем, при жизни его звали Мин Хуан – «Просветленный Государь», а Сюань Цзун, то есть «Мистический Предок», – это его посмертное имя. Буду и дальше называть его Сюань Цзун, как китайские законы велят, а то за оскорбление памяти китайского императора такое положено, что лучше и не вспоминать – а вдруг еще не отменили? Тем паче начало его царствования, особенно ввиду последовавших событий, запомнилось как золотой век. Варваров на границе он шуганул, налоговую систему наладил, крестьяне вовремя сдавали налоги в казну, и даже выбивать их особо не приходилось. Рынки столиц были забиты товарами со всех концов огромной страны, где век за веком ухитряется жить четвертая часть человечества. Доставляли их туда купцы, спокойно направлявшие караваны с товарами туда, где эти товары требовались, потому что разбойников на дорогах императорские стражники извели напрочь, а сами, что еще удивительней, их функции на себя не брали. Великие художники создавали шедевры, для ученых утвердили две академии: Собрание Мудрых и Лес Кистей – как вы знаете, китайцы писали иероглифы кистью. А поэзия настолько расцвела, что не писать стихи считалось неприличным. Именно в период правления Сюань Цзуна родились два величайших китайских поэта – Ли Бо и Ду Фу. От такого добра какого добра искать? Император был всем доволен и не представлял, что самое роковое для него событие уже произошло, когда ему исполнилось тридцать четыре года.

Тогда в семье Ян (по-китайски это тополь) родилась девочка, ее назвали Ян Юй Хуань, «Нефритовое Колечко». Был бы мальчик, вариантов карьеры было бы много: мог бы стать придворным, ученым, военачальником… А девочке – одна дорога, в жены или наложницы. Причем наложница в Китае – это вполне джинсово или, если хотите, кошерно, ничуть не хуже жены, только статус чуть ниже. Девочка росла не только красивая, но и умненькая, потому что ее хитренькие родственники позаботились о том, чтобы Ян Юй Хуань получила прекрасное образование, вплоть до занятий в даосском монастыре, где ей рассказали очень много об искусстве плотской любви. Может быть, не только рассказали, но и показали – кто теперь узнает точно? Скорее всего, именно так. А сомневаться, что в Китае знают об этом больше всех, может только невежда, не знающий, сколько в Китае населения. Умела она и ездить верхом, и писать стихи, и петь, и играть на музыкальных инструментах, и играть в шахматы, вернее, в китайскую игру «сянци», очень на шахматы похожую. Награда не заставила ждать – прекрасная девушка стала наложницей восемнадцатого сына императора! Любая другая на радостях перепила бы сливового вина, упала бы прямо на дворцовом пиршестве лицом в салат из молодого бамбука, а потом подняла бы голову и произнесла сакраментальное: «Жизнь удалась!» Но для нее удачи только начинались.

Чуть ли не самой большой школой, которую Ян Гуйфэн прошла в гареме восемнадцатого сына, была школа дворцовой интриги. Процветающая империя даже не замечала, что ее поразило страшное бедствие – интриги и доносы! И самыми ужасными интриганами были те, кто обладал при дворе особыми правами, вплоть до права входа в императорский гарем, – дворцовые евнухи. Добрых людей среди них искать было нечего. Они знали, что у них отнял мир, и собирались за это с миром рассчитаться. В лучшем случае они склоняли дворцовых наложниц к таким невероятным формам интима, которые даже для китайского Дао любви были несколько диковинными. Оказывается, среди евнухов стойко держалось поверье, что усиленные любовные упражнения, даже в доступной им форме, могут сделать так, что то, чего они были лишены, у них отрастет. И хотя веками не было зафиксировано ни единого случая такой чудесной регенерации, эксперименты не прекращались – а вдруг получится, ведь очень сильно хотелось! Причем, по-моему, это еще было хорошо, потому что находящие утешение в том, что губили людей ложными доносами, причиняли больше вреда. И в этом страшном искусстве интриги для девушки по имени Тополь не было тайн.

Решающая встреча девушки Ян и императора произошла, когда ей уже было двадцать два года. По китайским понятиям – перестарок. А императору – вообще неудобно говорить, ему было пятьдесят шесть лет! Как наложница сына государя, Ян посещала дворцовые приемы. На одном из них она увидела, как император играет в го с наследником престола. Не знаю, что ей подсказало, что это ее шанс. По моему разумению, просчитать такое невозможно, что означает, что в китайской придворной интриге я ничего не смыслю… Увидев, что императору приходится туго (а она была хорошим игроком в го и поняла это рано), она быстро взяла любимую дворцовую собачку императора на руки. И в тот момент, когда позиция императора стала безнадежной, девушка Ян как бы нечаянно выпустила из рук собачку, та кинулась к хозяину-императору, вскочила на доску и смешала все шашки! Император поднял глаза и сразу увидел, кто его спас.

А оторвать своих глаз от красавицы он уже не смог. В мгновение ока в гареме сына стало на одну наложницу меньше. Тот отдал папочке красивую игрушку, слова не возразив, – в китайских законах непочтительность к родителям издавна входила в список «десяти зол» вместе, скажем, с заговором против императора, осквернением могил членов императорской семьи и государственной изменой, вследствие чего всегда каралась на полную катушку, без даже теоретической возможности амнистии или замены штрафом.

Очень скоро гарем императора быстро стал учреждением сугубо номинальным. Все силы, которые у него еще оставались, немолодой император тратил на новую наложницу. Теперь ее звали Ян Гуйфэн – «Драгоценная Наложница», а не «Драгоценная Супруга», как переводят некоторые переводчики, ушибленные нашей викторианской моралью. Император проводил с нею дни и ночи, приглашал ради нее в свои покои лучших актеров и музыкантов, не говоря уже о поэтах. Особенно почитали Ли Бо, которому оказывали поразительные знаки внимания. Когда его посещало вдохновение, лично Ян Гуйфэн растирала тушь для того чтобы он поскорей мог запечатлеть на бумаге свое новое стихотворение. А император собственной рукой помешивал в стакане для Ли Бо горячее питье драгоценной ложечкой. Что может быть лучше, чем такое отношение императора к поэту? Жаль, что недолго оно продолжалось…

Интриганы добрались и до Ли Бо. Посвятив Ян Гуйфэн очередное стихотворение, он сравнил ее с летящей ласточкой. Евнухи принялись нашептывать, что это издевательство: ведь Ян Гуйфэн была кем угодно, только не стройной и худенькой, красавица была в теле, вполне способная пережить легкий голод. И Ли Бо был изгнан из императорского окружения – женщины многое способны простить, но не насмешки над своей внешностью. Однако своей милостью император его не оставил. Отправляя его в странствие по стране, он вручил ему золотую пластину с указом: «Высочайше пожаловано Ли Бо звание беспечного и свободного ученого, вольно странствующего сюцая (по-нашему, человека с высшим образованием). В любом винном заведении страны он вправе получать вино, а в государственном управлении – деньги: в областном управлении – тысячу гуаней, в уездном – пятьсот (а каждый гуань – это тысяча монет в единой связке). Военные или гражданские чины или простолюдины, отказавшиеся при встрече с ученым обеспечить ему должное уважение, будут рассматриваться как нарушающие императорский указ». Тем не менее двор покинул великий ум. Не беда, скажете вы, бывают беды и похуже. Ах, не заглядывайте вперед – придет время и этим бедам…

Хорошо ли было Ян Гуйфэн в императорских наложницах второго ранга? Ведь супруга все-таки была теоретически важней. Так вы же понимаете, супруга – для протокола, а вопросы решает наложница. И не беда, что император на тридцать четыре года старше. Китайские вельможи, судя по литературе, знали много удивительных тайн. В китайских книгах написано, что самые достойные чиновники, чтобы не обижать своих многочисленных наложниц, занимались с ними любовью прямо во время приема граждан по их жалобам, не отвлекаясь от подписывания бумаг и даже параллельно участвуя в совещаниях. Но одно угнетало сердце Ян Гуйфэн – что ее родня не так счастлива, как она. И Ян Гуйфэн делала все, чтобы осчастливить свою родню. А влюбленный император все назначал и назначал ее родственников на многочисленные важнейшие государственные посты. Вы, наверное, скажете, что это невозможно и немыслимо, но император при этом не учитывал ни их деловых качеств, ни способностей, ни преданности идеалам китайского государства. Страшно сказать, но протекция Ян Гуйфэн решала все: если ты родственник или родственница императорской наложницы – племянник или, не дай Бог, кум, – считай, что ты уже член правительства! Вот какие невероятные вещи творились в Китае за 1250 лет до нашего времени. Сейчас, конечно, такого больше нигде нет. Правда ведь или я что-то путаю?

Насколько такая семейственность хороша или плоха, не буду спорить – как бы чего не вышло… Но в Китае вышло плохо. Чем ближе родственник, тем выше должность ему доверялась. Строя для Ян Гуйфэн прекрасные дворцы и возводя для нее купальни на самых красивых озерах Поднебесной, император Сюань Цзун не забыл назначить первым министром ее двоюродного брата Ян Гочжуна. А этот самый Ян Гочжун был человек невероятно жадный и тщеславный. Чтоб не транжирить императорскую казну, он экономил на всех расходах. А чтоб не обременять императорскую казну лишними средствами, он аккуратно перегружал сэкономленные деньги в свою сокровищницу. Помимо всего Ян Гочжун еще считал себя великим полководцем и, чтоб доказать это всем, немедленно затеял войну с государством Наньчжао, соседом Китая. А едой, скажем так, армию он не перегружал. Уйдя в поход, армия обнаружила, что и есть нечего, да еще и отобрать не у кого. Запомните этот стиль поведения, он еще сыграет роковую роль не только в судьбе Ян Гочжуна. Некогда деятельный и рассудительный император не замечал, что творится. Он смотрел только на Ян Гуйфэн, а та улыбалась и говорила, что все в порядке. А из похода на Наньчжао вернулся только один воин из десяти, да еще и умирающий от голода, – после ужасных разгромов и то бывает лучше.