— Что-то вроде, — ответил я. — Кстати, выражение «душа в душу» означает вовсе не то, что…

— Я ни разу не пытался ее тронуть, — внезапно брякнул Кайл, обращаясь наполовину ко мне, наполовину к барменше. Он говорил как человек, которого только что грубо вырвали из глубокого сна.

— Хм, оставлю-ка я вас наедине, — сказала барменша и совершила балетное па по направлению к другим клиентам.

Я посмотрел на Кайла, который опять расплылся кляксой, на сей раз против моей воли.

— Чего?

— Тронуть ее не пытался, — повторил Кайл. — Но любил, да.

— Может, стоило, — сказал я. — Тронуть ее. Может, и ей стоило тронуть тебя. Я ведь изменил ей, знаешь.

Передо мной на мгновение всплыл образ вареной лягушки. Она медленно вращалась в невидимой воде, как выкаблучивающийся перед камерой космонавт.

— Да-да, — продолжил я. — Так что у тебя, пожалуй, и шанс был. Вот такие пироги. Брат.

— Сука, — мрачно прокомментировал Кайл. Я не был уверен, кого из нас он имел в виду. — Заткнись, сука, — все-таки меня. — Ты должен ей позвонить, — добавил он. — Позвони ей и разберись. Все поправимо. Слышишь? Позвони ей.

— Ты хороший человек, — сказал я. — Извини.

Лягуха перекувырнулась еще раз, просела и разъехалась на части, как кубик рафинада под ложкой. Нет, погодите; я внезапно понял, что перепутал метафоры. Я был вовсе не лягушкой. Я был кувшином. Лягушка крутилась внутри меня, живехонькая, и била ногами, готовясь выпрыгнуть.

— Ты в порядке? — спросил Кайл.

— Я супер, — сказал я. — Ква-ква! Ха-хаа-хааа-хааааа-хааааааа.

— Господи боже, — громко произнес кто-то рядом. Я осмотрелся в поисках говорящего и обнаружил, что стою на четвереньках на улице, у входа в бар, над продолговатой лужей шафрановой рвоты. Кайл бегал вокруг, озабоченно кудахтая. В вытянутых руках, как матадор тряпку, он держал мое пальто.

— Фу-у-у, — протянула латиноамериканская девочка в бесформенных ботах и сошла с тротуара на проезжую часть, чтобы обойти меня.

— Держись, браток, — сказал Кайл. — Надень пальто. Ну давай. Пальто надень. Замерзнешь ведь на фиг.

— Полагаю, это навевает тебе приятные воспоминания, — сказал я, со стоном поднимаясь на ноги. — Студенческие деньки. Пивные воронки. [95] — С чудовищным усилием я умудрился просунуть левую руку в рукав и крутанулся вправо, чтобы вписаться в пальто. — Скандирующие дружки. Пейдодна-пейдодна-пейдодна… — Рукав, разумеется, оказался не тот. Я раскрутился в обратном направлении и высвободил заплутавшую руку, в процессе вывернув рукав наизнанку. Пока я топтался, сражаясь с пальто, Кайл продолжал держать его на весу одной рукой, а взмахом другой остановил проезжавшее мимо такси.

— Я никогда не состоял в «братстве», — сказал он. — О, правильный рукав, молодец. Я и пить-то начал только после колледжа. Умница, теперь застегнись. Вот так. Теперь скажи водителю свой адрес.

Я презрительно фыркнул на него, или попытался фыркнуть, прежде чем свалиться лицом вперед в пахучий винил заднего сиденья. Моим последним воспоминанием стал смутный силуэт Кайла по ту сторону исцарапанного стекла, бережно закрывающего за мной дверь и вручающего водителю двадцатку.

Остается добавить, что неделю спустя я зашел в «Волшебника» проверить, не задолжал ли я им за этот вечер. Не задолжал — Кайл все оплатил, показушник несчастный.

Андерсы сказали, что заедут за кухонным оборудованием «рано утром», так что я объявился в кафе в шесть. Я съел подобие завтрака, состоящее из шмата сыра и маринованной селедки из нашего неистощимого запаса (кто мог знать, что нью-йоркцы не готовы к селедочным бутербродам с капучино?), и принялся за упаковку. Поскольку «Ранчилио» больше не было, мне пришлось купить кофе на углу. В этом было что-то странное, и я не сразу понял что: это была первая чашка кофе, которую я купил за последние полгода.

Я вспотел и вышел наружу остудиться на ноябрьском холоде. Фуллертон-стрит словно вымерла: в моем поле зрения не было ни души. Я слышал собственные шаги — редкая роскошь в этом городе. Скоро шум здесь будет оглушительным: дробь дрелей, рык экскаваторов, скрежет бетономешалок. После этого — кто знает? Легкий джаз, наверно.

Желтый грузовик с логотипом таблоида «Нью-Йорк Пост» протрясся по булыжнику к Хаустону опылять город ежеутренней истерикой. Человек, пристроившийся на его заднем бампере, ловко замахнулся и швырнул в закрытую бодегу Прашанта перевязанную стопку газет. Она грохнула о железную штору и приземлилась шапкой вверх, «БОЛЬШОЙ ЗАБЕГ: Воскресный марафон — самый массовый в истории Нью-Йорка, БРАТЬЯ ПО КРОВИ: Близнецов с Лонг-Айленда взяли за двойное убийство. ТАКСИ-БЛЮЗ: Протесты, против новых тарифов».

Как со мной иногда случается без особых причин, я вспомнил заголовок другого городского таблоида за 11 сентября 2001 года. Он въелся мне в память именно потому, что не имел никакого отношения к пыльным ужасам того утра: газета ушла в печать в два часа ночи, «У НАС ПЛЕСЕНЬ-УБИЙЦА», — гласил он. Несколько домовладельцев, видите ли, слегли с астмой. Я вспомнил, как смотрелась эта фраза под столовой ложкой истолченного Всемирного торгового центра в брошенном киоске на Либерти-стрит. Страх — это резкая перетасовка других страхов, подумал я тогда. Страх — это когда перестаешь бояться, что в тележке стюарда не останется курицы, когда та докатится до твоего места.