Вы могли заметить, что в этой классификации отсутствует одна важная демографическая группа — наши друзья. Возможно, они решили дать нам время втянуться в дело. И все-таки было немного странно, что ни один гость, отмечавший с нами открытие кафе в июне — ни Алекс Блюц, ни ресторанный критик Оливер, ни Лидия, ни Фредерик, — ни разу не заглянул к нам в качестве клиента. Нинины друзья-в-законе с юрфака тоже находили причины держаться в стороне. Нижний Ист-Сайд был «слишком далеко». «Какой там адрес, еще раз?» «Фуллертон — это между чем и чем?» «На работе страшная запарка — ну, ты же знаешь, как у нас все… Точнее, знала — счастливица!» «Мы на лето сняли дом за городом». «Слезаю с кофеина». Единственным полупостоянным посетителем пока что был, представьте себе, Вик Фиоретти, дипломатические отношения с которым мы восстановили после шести или семи подхалимских сообщений на автоответчике и личного слезного извинения перед Ниной за строчку про «желтую девочку». К моему вящему удивлению, Вик все время выступал в нашем районе — в маленьких клубах типа «Толстый карапуз», которыми Нижний Ист-Сайд пестрил, как раньше бодегами, каковые эти клубы и заменили, но также и в более серьезном «Меркури-лаунж» за углом и даже в придирчивом «Тонике» через пару кварталов к югу. У нас он появлялся после концертов, неизменно потный, неизменно пьяный, почти неизменно в прекрасном расположении духа. Он даже начал производить вялые попытки заплатить за свой кофе. Было похоже, что десятилетняя депрессия его наконец отпустила: каждая группа, для которой он разогревал зал, была потрясающей, каждый промоутер — милейшим человеком, и какая-то сказочная девушка вызвалась помочь ему составить офигительную адресную книгу. Я еле заставлял себя бормотать «поздравляю» в нужных местах. На фоне легкого остракизма, которому подвергали нас с Ниной все остальные, каждый визит Вика, хоть и не по его вине, бередил рану.

В то же время одиночество сближало нас с Ниной как никогда раньше. Мы разработали только нам понятные кодовые наименования разным пакостям: мышь была «джерри», таракан назывался «туранчокс» в честь уродливого карлика-злодея из наркотического советского фильма «Через тернии к звездам». Как космонавты на орбитальной станции, или полярники, или зэки, мы усердно, слой за слоем, закукливались в сленг и ритуал. Друзья? Не больно-то и хотелось.

Зато я нажил первого врага. Им стал квадратный металлический контейнер, врезанный в стойку, с резиновой перекладиной посередине для вышибания использованного кофе из портафильтра. Одни называли эту перекладину стучалкой, другие молотильником: это явно был вопрос темперамента. Рада нашла на ней самое правильное место — каждый удар выбивал идеальную дымящуюся шайбу. Мои попытки обычно заканчивались непредсказуемым рикошетом, уроненным фильтром и фонтаном горячей кофейной гущи. Дошло до того, что каждый раз, когда я тянулся к молотильнику, Нина слегка, но довольно заметно приседала. Я наконец понял, что проблема не в перекладине и не в моей технике выколачивания. Моя кофейная гуща была слишком влажной, чтобы склеиться в шайбу, а влажной она была потому, что я ее недостаточно сильно компрессовал. Я стал утрамбовывать кофе плотнее, будто трубку набивал, и качество моих отходов резко улучшилось. К сожалению, качество самого эспрессо упало. Теперь кипятку нужно было больше времени, чтобы просочиться через плотно забитый фильтр, и эспрессо превращался в бурые помои. Я переключил кофемолку на более мелкий помол. Теперь струя кипятка тащила за собой частицы гущи. Я разделил пополам разницу между двумя настройками и получил более или менее приемлемый результат.

С Ниной ничего подобного не происходило. Она оказалась прирожденной баристой. Она перемещалась в тесном закутке за прилавком с пружинящей грацией теннисистки, и в каждой подаче читалось тихое мастерство. Она взяла в привычку носить барное полотенце заткнутым в задний карман джинсов, что придавало ей ковбойский вид. Признаться, я находил ее новый стиль — особенно красный платок от «Гермеса», который она переквалифицировала в бандану, — безумно сексуальным. К слову, мы умудрились раз заняться любовью в кухнетке, но только однажды, за два дня до открытия: это казалось нам необходимой частью церемонии, все равно что разбить бутылку шампанского о борт корабля. Мы сделали это по велению богов сюжетного клише. Теперь же, наблюдая, как ловко Нина управляется за стойкой, возможность кухонного рандеву после закрытия не выходила у меня из головы. Вот, думал я, неисследованное преимущество физического труда: то, что «Битлз» имели в виду в песне «Вечер трудного дня», этом манифесте пролетарского либидо. Мне также явилась мысль, что посул честно заработанного секса таился и в основе стремлений Ирины из «Трех сестер», монолог которой Нина когда-то цитировала: неприукрашенная, ничем не отягощенная случка, когда снят хомут. Лучше быть волом.

К часу закрытия, разумеется, мы оба были слишком вымотаны, чтобы проверить эту теорию на себе.

Кафе в этот день открывал я, что означало будильник в шесть (три нетвердых удара по кнопке; перелезть через теплую, вздыхающую Нину по пути из кровати). Я ввалился в ванную вслед за триумфально галопирующей Кацуко. Вчера я не ложился спать до двух часов, внезапно завороженный одной из плодящихся вариаций сериала «Закон и порядок». Зря. Теперь сам воздух издавал низкочастотное гудение. Складка наволочки выгравировала X на моей синей щеке. Мое дыхание было настолько мерзким, что даже мне было слышно.

Я принял символический душ, вывалил консервную банку рогов и копыт в Кацукино блюдце, подобрал с пола какую-то одежду, поцеловал Нину и вышел. В семь утра я проснулся еще раз, в поезде линии «Б», на мосту над Ист-Ривер. В 7:15 я вошел к Эркюлю за партией круассанов, фонданов, плюшек, мадленок, пальмирок, пирожных «опера» и «саше», бисквитов, пряников, безе, бенье и багетов на день. Заменивший Раду длинноногий эфиоп с тяжелыми веками и скрытым раздражением в каждом жесте очень медленно достал коробку с надписью «Кафе Кошлиски». Как обычно, я попытался сбежать молча, чтобы не привлечь внимание Эркюля. Как обычно, Эркюль услышал меня, выпрыгнул из подвала как на пружине, прошипел: «Я знаю, что ты сделаль» — и спустился обратно.

В 7:40, увешанный промасленными коробками с ароматной выпечкой, я снова сидел в метро, в этот раз в поезде линии «Ф», в туннеле под Ист-Ривер. Было слишком рано для часа пик, но не слишком рано — никогда не было слишком рано — для того, чтобы какой-нибудь умник прокомментировал запах сдобы, расходящийся по вагону. Однажды я даже вручил один багет мужчине в твидовой паре, который сидел напротив меня и пожирал его глазами уже три остановки. Он попытался дать мне пару долларов. Я объяснил, что продавать хлеб в метро противозаконно и что багет — подарок от кафе «Кольшицкий» («Кафе как?»). Засовывая долларовые купюры обратно в карман брюк, он уронил багет на пол.

В 7:55 я был в «Кольшицком». Я закатал вверх металлическую штору, отпер дверь, пробежался по темному помещению, реанимируя электроприборы (эспрессо-машине и кофеварке требовалось 5–7 минут на разогрев), включил свет, расставил стулья, снял целлофан с мисочек с сахаром и расставил их на столы, завел Билли Холидей на айподе и поставил завариваться первую порцию кофе, сорт «Венский завтрак». Я отложил самую нудную часть — раскладывание выпечки в витрине — напоследок.

Дверной колокольчик незамедлительно звякнул. Я посмотрел на часы: 8:01. Кофе не будет готов еще минуты три. Плохо, непрофессионально. Если учитывать мое обычное везение, то первым посетителем будет молодая брюнетка со строгой челкой и нервами на пределе, очень плохо реагирующая на фразу «обычный кофе будет готов через три минуты, а пока могу вам предложить эспрессо или американо». Кофе, если она соглашалась его подождать, разумеется, доставался ей бесплатно — факт, который Челка явно взяла на вооружение. Последнее время она стала наведываться к нам в 7:59.

Я поднял затравленный взгляд и тут же успокоился. Посетитель оказался низким коренастым доминиканцем в заляпанном комбинезоне. В волосах у него застряли катышки свежей штукатурки, а лицо покрывали мелкие веснушки краски, слетевшей с ролика. Он, должно быть, работал неподалеку, хотя я не помнил, чтобы кто-то в нашем квартале что-то ремонтировал.

— Доброе утро, — сказал я.

— Пядь, — осторожно произнес он, стараясь не запутаться. — Пядь кофий. — Новенький, шестерка, раз бегает за кофе для товарищей. — Один з молоко, два з молоко и захар, два з захар, нет молоко, один з два молоко.