Шрифт:
– Княгиня, Самвата просит тебя помочь нашему бедствию. На Самвате великая скудость: есть нечего, две-три лошади остались, остальных прирезали. А бояре прячут запасы! Одного гобина [47] хватит дней на семь. Бьем челом тебе, княгиня… вели боярам сбивать замки с житниц. Блуд взял себе гобино, отнял у Вакулы, отними его у Блуда и отдай нам.
– Врет! – взвизгнул вельможа. – Гобино спустил Златолист, не верь ему, матушка.
– Молчи ты, единорог алчный! В геенне огненной гореть будешь. Знаю, что у тебя на уме, – за меру зерна гривну брать хочешь, – оборвала его Ольга.
47
Гобино – общинные запасы для нужд культа.
Мрачно помолчали.
– Плохо, говоришь, на Самвате?
– Люди изнемогают, теряют силы. Давеча в приступ многие попадали со стен – голова закружилась. Упал Твердислав-кожемяка и плотник Ян и Черный рог, витязь из Любеча, – вытирая лицо мокрым рукавом, ответил Доброгаст.
– Что печенеги?
– Упрямы и злы. Они решили взять Киев измором. Скоро не уберутся. Мы пока держимся. Сегодня в ночь несколько прелагатаев пробрались в город и запалили избы у Северных ворот. Благо дождь пошел.
– Добро! Заберите гобино у Блуда, доставьте на Самвату, – решила Ольга.
Блуд даже привстал, но головы поднять не смел, смотрел, как с одежды Доброгаста стекала вода, расплывалась лужей.
– Все заберите. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь!
Бледная улыбка растянула губы Доброгаста:
– Спасибо тебе, княгиня, не о себе печемся. Русь бы отстоять.
– А теперь внимай моему слову! Я снаряжаю тебя гонцом к сыну нашему – Святославу в Переяславце на Дунае. Отправишься немедля; в Родне, коли она не под печенегами, возьмешь коня и вборзе…
Брови Доброгаста сошлись у переносицы.
– Нет, княгиня, – смело возразил он, – мое место на Самвате. Не могу ее бросить. Сколько товарищей похоронили, сколько приступов отбили! Все мы теперь на Самвате, как братья, перемешалась кровь наша… могу ли бросить их?
– Поразмысли! Грамота важная. Святослава зову на Русь. Без него нам погибель. Однако неволить тебя не хочу.
– Нет, княгиня, люди меня не отпустят, они не признают Ратибора, хоть он и горазд в ратном деле.
– Ладно ужо. Бери грамоту и вручи ее надежному человеку… но чтобы вборзе…
Доброгаст решительно протянул руку, взял пергамен и, смело глядя на Блуда, сказал:
– Ручаюсь тебе, княгиня, грамота быстро дойдет до Святослава.
Сунул пергамен за пазуху, показал спину и вышел. Он торжествовал, он открыто смеялся над боярином, а тот был бессилен причинить ему зло, ему – свободному человеку.
– Дерзкий, дерзкий холоп! – прошептала великая княгиня, и страдальческие, водянистые глаза ее гневно сверкнули, – не лучше Златолиста, все той же разбойничьей породы: глаза раскосы – один на Киев, другой на Чернигов. У всех разбойников такой взгляд. Но зато предан Самвате!
– Не дело это, матушка, – взвизгнул Блуд, наливаясь кровью и показывая желтые, крепкие зубы, – холопы начали замки с закромов обивать, а завтра начнут наши сундуки-подголовники вытряхивать. Вижу кругом татьбу, разбой, худо!
– Добро! – ответила Ольга и воззрилась на икону.
– Крамольник! Крамольник! Паучище мохнатый, – твердил свое вельможа, – даже княжича паутиной оплел. Нашептал ему в ухо всяких речей злых – тот и подписал грамоту о вольностях.
– Кто? Ярополк? – встрепенулась княгиня, уперлась крепкими руками в постель.
– Да, да, княгинюшка, облает волчонок волка и волчицу и всю стаю, – подхватил Блуд. – У них в прилуке был сговор с братчинами. Я только теперь об этом дознался. Чуть ли не в князья возвели Ярополка, клялись ему в верности.
Плечи Ольги затряслись от беззвучного смеха.
– Ах, он глуздырь… щенок незрячий. Чего не станется с ним, дураком… Запри его в Воронграй-терем… Пусть княжит там всю осаду… А с Доброгастом… пообождем немного, подумаем…
На красном крыльце жались человек двадцать исхудалых, замученных горожан. Те, кому не хватило места, лежали под телегами перед крыльцом. Когда Доброгаст вышел, все бросились к нему:
– Ну, что? Как? Что сказала княгиня?
– Берите все!
– Это она сказала?
– Нет, – засмеялся Доброгаст, – хотела сказать. Но чтобы без разбоя, слышите? Кто лишнюю ложку возьмет, будет выставлен на позор.
– Само собой, не пужай! Сами с усами.
– Вот ежели сундуки из мякиша—утащим, – пошутил кто-то. – Гей, ребятушки, впрягайся в телеги, прочь со двора! Ну и небо! Не небо, а прорва!
И люди впряглись в телеги, весело покатили их, громыхая по каменным плитам:
– Хле-ба! Хле-ба!