Они вышли на крыльцо. Солнечные лучи уже подрумянили шатры теремов. Галдели воробьи-вечевики в куще священного дуба. Пустынно, жутко было на дворе; жалкая кучка челяди стояла за спиной. Со стороны Самваты явственно доносился гул. Подкатила повозка, в нее были наскоро брошены несколько пуховиков, покрытых ковром. Княгиню усадили, Блуд примостился рядом. Огнищанин тронул поводья – и лошадь пошла. Сзади пыхтели, вытирая мокрые лица, два секирщика – все, что осталось от свиты.

На Самвату прикатили, когда приступ был в самом разгаре. Взвизгивали тетивы, посвистывали стрелы, билось, стучало в стены печенежское полчище.

– Царапаются! – бросил Блуд, а про себя подумал: «Не вовремя принесло нас».

Подъехали к Кузнецким воротам. Никто не обратил внимания на великую княгиню, хоть она поднялась во весь рост. Люди сидели на заборолах и стреляли молча, сосредоточенно. Раненый спрыгнул со стены, выдернул из плеча стрелу, ругнулся и позвал:

– Милая, тащи сюда копьецо! Занозило.

Княгиня увидела Судиславу. Девушка подбежала к звавшему с раскаленным копьем, припекла рану. Человек скривился от боли:

– Печатай, печатай, девица. Сладок мне твой поцелуй, – мрачно шутил он, напрягаясь всем телом.

Девочка пробежала мимо с оберемком новехоньких стрел:

– Ой, кто это, кто?

– Бежим, Гостятка, стрелы у них на исходе, – потянула ее за рукав подруга.

Скверно стало на душе Ольги, почувствовала она, как неуместен ее приход, но не хотела сдаваться.

– Ба-а-тюшки! Великая княгиня! Слышишь, Улеб, великая княгиня на Самвате, – закричал Тороп, бросился к повозке. – Здравствуй, матушка! Не опознала? Мы – твои дружинники-храбры с заставы, что у Ольжичей. Вели нам хлеба и пива дать – отощали, наголодались.

– Прочь, прочь! – замахал на него руками вельможа. – Матушка сама сухарик слезами размоченный грызет.

– Тороп! Канюга проклятущая! – грозно окликнул Улеб, спуская тетиву.

Княгиня оперлась на плечи секирщиков и, поддерживаемая Блудом, сошла на землю. Она направилась к лестнице, ведущей на перемычку Кузнецких ворот.

– Опасно, матушка, ой как опасно! – предостерег ее боярин. – А ну, как клюнет.

Княгиня не слушала. Опираясь на посох, поднималась на стену. Поднялась и стояла, не пригибаясь, хоть стрелы так и свистели кругом. Блуд не выдержал, присел на корточки. А Ольга смотрела на печенежское полчище. Лицо ее было бледно, ветер трепал седые космы.

Три стрелы одновременно воткнулись в доску на уровне лица княгини, но она даже не шелохнулась. Смотрела прямо перед собой и не могла охватить всего: залитую солнцем долину, Днепр величавый и недоступный теперь, бескрайнюю степь и печенежские полчища. Повернулась спиной к ним, подняла руку, перекрестила Самвату. Она была ошеломлена, подавлена тем, что увидела. Многие тысячи людей, кибитки, шатры, стада, отары, табуны. А на Самвате – молчание и смерть. «Живые не покидают Самваты», – казалось, было написано на стенах.

– Здоровья тебе, княгиня, – подошел Доброгаст, прикрыл щитом, в который тотчас же ткнулась стрела, – позволь помочь тебе сойти вниз.

– Княгиня знает, что делает, а наставляет ее Господь, – ответила Ольга, отстраняя посохом щит. Встретились глазами, словно скрестили мечи. И княгиня сдалась, медленно стала спускаться по лестнице. Доброгаст последовал за ней.

Неподалеку от Кузнецких ворот у стены стояло врытое в землю странное сооружение, похожее на колодезный сруб с журавлем, сверху донизу опутанный ремнями и веревками. Возле него суетилось несколько человек – расправляли ремни, крутили колесо, приделанное сбоку сруба, укладывали в широченную кожаную пращу каменную глыбу. Ольга присмотрелась: «Ну да, мрамор грецкий, тот мрамор, из которого думала сложить храм Христа Спасителя, за который отдала столько дорогих шкурок соболя и куницы, бобра и горностая… Как посмел он, разбойник, расколоть эти белые с голубыми прожилками плиты. Живое тело храма осквернено, изуродовано…»

Люди торопились. Кривой оружейник выбил чеку, свинцовый противовес потянул вниз, колесо стало раскручиваться все быстрей, быстрей, и вдруг журавль вздрогнул, ожил. Никто и опомниться не успел, «Разойдись!»– только выкрикнул кривой оружейник, и кожаная петля взметнулась, мраморная глыба свистнула, исчезла за стеной. Прошло несколько секунд, что-то ахнуло, зазвенело невиданным по величине билом.

– В телегу с посудой шмякнуло! – кричали со стены и смеялись. – Что, крепкие орешки растут на Самвате?.. Полегче крутите, ребята: далече летит, на полтора перестрела.

И еще одна глыба поднялась в воздух с такой силой, будто ее выбросила огнедышащая гора. Рушился взлелеянный в мечтах храм Христа Спасителя, рассыпался по камешку, по кускам выбрасывался за пределы города. Это было зловещим предзнаменованием.

– Бегут степняки, бегут!.. Улепетывают!.. – кричали со стены. – Ай да «Молодецкое плечо»! Слава кривому оружейнику! Еще один приступ отбит! Глядите! Глядите! Шатер хакана откочевывает к берегу. Ужо придет время – столкнем их в Днепр, чтоб и не пахло на Руси!