– Выходит, наш убийца подражает викингам? – все еще недоверчиво спросил Фабель.

– Вне сомнения. Я внимательно прочел все, что было в газетах об убийстве. Вы явно придержали многие детали, но картина расчленения настолько характерна, что я сразу подумал о викингах.

– Как-то не верится. Идиотизм и мерзость!

– Это для нас идиотизм и мерзость, – сказал Дорн. – А в глазах убийцы – великое благородное дело. Акт служения. Он уверен, что этим ублажает древних богов. И моральное право на его стороне. Он мнит себя миссионером, помогающим заблудшей Германии вернуться к истинной вере. – Дорн захлопнул книгу. – Йен, вы имеете дело с наитемнейшей из темных сил! Ваш убийца – истинное исчадие ада, ибо он верующий фанатик. И верит он не во что-нибудь, а в такую апокалиптическую пакость, от которой у любого христианина просто волосы дыбом встают! В мифологии викингов также имелось что-то вроде Страшного Суда, завершающего историю человечества. Он назывался Рагнарёк. Однако библейский конец света – детский праздник по сравнению с Рагнарёком! По мифу, это будет время, когда Один и сонм подчиненных ему богов сойдутся в сражении с Локи и Ваниром. Время огня, и крови, и льда – когда не станет ни земли, ни небес, а все живые существа будут истреблены. Наш рехнувшийся «кровавый орел» верит во всю эту дребедень. Он всерьез полагает, что его миссия – приблизить падение небес на землю и наполнить океаны кровью.

Фабель машинально крутил газету в руке, невидящим взглядом всматриваясь в заголовок статьи об убийстве Кастнер.

– Не слишком ли вы спешите с выводами, профессор? Насколько убедительна ваша версия? Наш психолог-криминалист профилирует преступника иначе…

– Разумеется, я не психолог, тут вы правы, – не без некоторого раздражения сказал Дорн. – Но примите во внимание тот факт, что я почти двадцать лет пытаюсь понять ход мыслей подобных людей. Пытаюсь понять, что движет маньяком, почему он превращается в мучителя и убийцу…

Дорн резко замолчал. В его глазах была непритворная боль.

Фабель сидел неподвижно, все еще не в силах прийти в себя от услышанного. Когда он наконец заговорил, было не ясно, к кому он обращается – к Дорну или к самому себе.

– Не могу поверить… Получается, что убийца ведет крестовый поход против скверны. У этого психа гаденькая фантазия, будто он облечен великой миссией и убивать – его обязанность… Господи, лучше бы он был простым сексуальным маньяком! И то приятнее!

– Я пересказал вам то, как ритуал жертвоприношения описан в древней хронике, – промолвил Дорн. – А было ли так на самом деле, можно только гадать. Не исключено, что хронист сгустил краски или вообще сочинил этот ритуал – лишь бы побольше очернить и демонизировать ненавистных викингов. Да и не важно. Главное, наш убийца вычитал из какой-то книжки описание ритуала – и верит, что так оно и было. И действует по образцу.

– Если для него это высокая миссия, – подхватил Фабель, – значит, он будет убивать снова и снова – пока мы его не остановим…

Что-то внутри Фабеля так рвалось прочь от тюрьмы, что он не стал звонить на работу с автостоянки у Фирланде, а доехал до нойенгаммской дамбы, вышел с сотовым из машины и вскарабкался на высокий откос. С дамбы был виден весь нойенгаммский концентрационный лагерь – симметричные ряды бараков. Лагерь был преимущественно женский. Несчастных, почти не кормя, заставляли строить временное жилье для гамбуржцев, дома которых были разбомблены союзниками. Десятилетний Фабель помнил, как отец рассказал ему о фашистской концепции «Vernichtung durch Arbeit» – истребление трудом.

Фабель сел на траву и рассеянно наблюдал, как тени облаков пробегают по территории бывшего лагеря. С дамбы скульптура «Умирающий заключенный» была просто черным пятном. Но Фабель помнил страшную фигуру, скорчившуюся на булыжниках при входе в мемориальный комплекс…

Здесь убивали ни в чем не повинных женщин во имя высосанной из пальца «немецкой идеи». По мнению Дорна, их серийный преступник тоже имеет «идею»: свою вульгарную психотическую жажду крови и низменную ненависть к человечеству он оправдывает историческими и этнологическими байками.

Фабель был в таких раздерганных чувствах, что не торопился звонить в управление – сначала хотел немного прийти в себя. Он еще раз попробовал дозвониться до Махмуда, но опять включился автоответчик. Все как-то наперекосяк. Остается только надеяться, что Махмуд сам сообразит залечь на дно, когда до него дойдет весть об убийстве Улугбая…

Фабель несколько минут сидел пригорюнившись – обхватив колени руками, наблюдая, как облака бегут по небу, а их тени – по земле. Затем встряхнулся, решительно набрал номер Вернера Мейера и коротко изложил ему дорновскую теорию.

– Вернусь примерно через час, – сказал он. – И сразу же собираемся на совещание в конференц-зале. Пауль и Анна мне тоже нужны – отзовите их с задания. Кстати, нашли они какие-нибудь следы Клугманна?

– Нет.

– Ладно, я и не надеялся… Зайдите к Ван Хайдену и спросите, сможет ли он забежать к нам на совещание. У меня для него чрезвычайно любопытная информация.