— Ты знаешь, кто мы?

— Я знаю, кем вы были , — сказала я шепотом, потому что горло мое все еще побаливало от использования не по назначению.

— О, это прекрасно, — заметил отец Луи. — Но знаешь ли ты, кем, или чем , являемся мы сейчас?

Я смогла ответить лишь быстрым кивком, ибо какие слова могла я подобрать в то утро, чтобы объяснить, чему выучилась за прошедшую ночь? Доверься и научись.

—  Прекрасно, — согласился священник, — мы вернемся к этому позже. Однако скажи, известно ли тебе, кто ты?

Я назвала свое полное имя.

— Ну да, конечно, — произнес отец Луи таким тоном, словно совсем не придал значения моим словам, и посмотрел на Мадлен. — Только я имел в виду совсем другое… Как бы получше выразиться… Можешь ли ты сказать нам, кем ты на самом деле являешься?

Странные слова, услышанные ночью, вновь пронеслись у меня в голове. Ты женщина, но ты и мужчина. Однако я не могла повторить их. Неужели такое бывает? Но разве не знала я теперь, что это правда? Так кем же я, в конце концов, была, и кто я есть?

(Конечно, конечно , существуют слова, позволяющие описать, кто я, описать мою сущность , если угодно, мою физиологию. Но я предпочитаю не пользоваться ими, ибо, несмотря на присущую им латинскую элегантность, они уродливы, а я совсем не уродлива. Теперь я это хорошо знаю, и потому те слова не подходят ко мне.)

Я не ответила ничего. Когда же отец Луи снова начал свое «Ты женщина…», его прервал голос, которого прежде я никогда не слышала. Он прозвучал позади меня, рядом с дверью, ведущей на галерею.

— Ты, милочка, — сказал этот голос, явно принадлежавший женщине, таким теплым, нежным и медоточивым он мне показался, — обыкновенная ведьма. А ты, топ pretre , мог бы не мучить ее вопросами.

Я испытывала огромное желание обернуться на звук дивного голоса и чувствовала, что не могу противиться, но какая-то сила заставила меня замереть на месте.

Отец Луи расшаркался и принес неискренние, скудные извинения. Мне? Или все-таки Себастьяне? (Ведь именно так звали ту, которая должна была вот-вот подойти.) Хотя… это было уже не слишком-то важно. И лишь после этого я обернулась и увидела ее, стоящую рядом с распахнутой теперь дверью на галерею. Я не слышала, как ее открывали, а ведь тюремщики мои, помнится, уходя, ее как следует заперли: я слышала бряцание цепей. Несомненно, вошедшей не было в библиотеке ночью; она явно не скрывалась там среди теней, из которых вышли кюре и Мадлен. Но тогда как проникла она в библиотеку?

— Милочка, ты слышишь меня? — обратилась дама ко мне. — Ты слышала, что я сказала?

Я ответила кивком, и та повторила:

— Ты ведьма.

Я не возразила. Как будто не расслышала ее слов. И лишь во все глаза смотрела на представшее передо мной… видение.

Прекрасная дама, высокая и стройная. Уже не молодая. Синева полупрозрачных одежд ее соперничала с ярким голубым цветом глаз. Ах, какие необыкновенные глаза!

— Азур, — представилась та, — Себастьяна д'Азур .

Азур… так на многих языках зовется лазурь; от глаз ее и впрямь исходило чистое, лазоревое сияние. Так могут светиться море или сапфиры. Длинные черные волосы ее были заплетены в лежащую на плече тугую косу. Кожа ее… мне еще не доводилось видеть, чтобы у кого-нибудь она была столь же белой. Почти мертвенно-бледной. Но я знала, что женщина эта живая. Нужно ли говорить, какое я почувствовала облегчение!

Она, то есть Себастьяна д'Азур, двинулась в мою сторону. Она шла нарочито медленно и, подойдя, коснулась своего плеча, чтобы расстегнуть застежку на украшенной драгоценным рубином броши, которая удерживала на ней одно из ее шелково-атласных одеяний. Она сняла с меня розовое платье, сказав, кажется, будто оно нужно, чтобы «осуществить задуманное». Затем отступила на шаг, смерила взглядом мою наготу, однако ничего не сказала при этом. Опять подошла и укутала меня своим шелковым плащом, синим, как небо. Руки ее при этом обвились вокруг меня… Ах, какой божественный трепет я испытала, когда ощутила тепло их, столь непохожее на ледяное прикосновение инкуба, от которого веяло холодом смерти. Она была так близко, что я смогла бы расслышать самый тихий шепот ее, и вот, набросив на меня плащ, она действительно прошептала:

— He из-за твоей наготы, а потому, что тебе холодно. — И она завязала плащ узлом на моем плече.

Я спросила ее, кто она.

Но вместо нее поспешила ответить Мадлен:

— Знай, что она единственная, кто в силах спасти тебя, и не задавай вопросов.

Себастьяна взглянула на Мадлен (как мне почудилось, не совсем дружелюбно) и проговорила:

— Да, я одна только могу спасти ее, но и она одна в силах спасти тебя … Так что попридержи язык, Мадлен, и, если хочешь, проглоти его.

Последние слова прозвучали, пожалуй, слишком жестоко. Я не имела представления, о чем говорит Себастьяна. Мне нужно спасать Мадлен?

Должно быть, удивление отразилось на лице моем, потому что Себастьяна сказала:

— Всему свое время, дорогая; придет срок, и ты все узнаешь. — Она подошла к окну. — Но вот как раз времени-то нам, боюсь, и не хватает. Потому что рассвет…

— Рассвет , — заявила мне Мадлен, ужасно заторопившись, — застанет тебя мертвой, если не сделаешь все, как тебе велят!