– Сильное гипнотическое внушение, ориентированное Туда, – он бросил взгляд на потолок, – напомнит нашему посланцу, с каким нетерпением мы его ждем. Уверен, он не станет сопротивляться этому призыву.

Но если все-таки… хмм… если будет проявлено упорство, задача усложнится. Придется посылать гонца. Хотя бы вас, Сергей Борисович. Вы ведь у нас начальник, верно? И, очутившись Там, – снова взгляд на потолок, – можете подкрепить слова убеждения приказом.

Шахов содрогнулся, но сделал это умеючи – так, что на лице отразилось лишь восприятие забавной шутки. Потом промолвил:

– Помнится, вы говорили, с гонцами все непросто. Можно послать, но как гонец отыщет Одинцова? Без транспортных средств, не зная мир, в котором очутился, и, разумеется, без понятия, где наш испытатель, в каком обличье, под чьим именем… Я правильно формулирую проблему?

– Абсолютно правильно. Однако… – Виролайнен погладил плохо выбритую щеку, – однако я все-таки надеюсь на успех. Точнее, на этот лазерный вибратор ценою в триста двадцать две тысячи долларов и другое оборудование, которое обойдется… ммм… ну, еще миллиона в полтора.

Шахов снова содрогнулся и начал багроветь, но Виролайнен сделал вид, что ничего не замечает.

– С помощью этих средств я рассчитываю подтвердить теорию якоря. Не самое удачное название, но отражающее суть дела, и потому сойдет. Да, именно так: теория якоря или ментопсихического резонанса нейронных структур в высокочастотном поле.

– И как это понимать? – спросил генерал, справившись с приступом раздражения. – При чем тут, скажем, якорь?

– О, это главный элемент! Главная фигура! Якорь, образно говоря, это наш испытатель полковник Одинцов, ибо что он такое, как не якорь, заброшенный нами на Ту Сторону? В пучину, с неведомыми нам водоворотами, течениями, скалами, подводными лесами и тварями, что обитают в них… Задача в том, чтобы якорь превратить в маяк, и тогда мы сможем заслать гонца не вообще куда-то в эту бездну, а в ближайшее окружение Одинцова. Я думаю, в существо, которое рядом с ним, самое близкое в физическом пространстве… – Шахов шевельнулся и открыл рот. – Что? Вы что-то хотите сказать?

– Хочу спросить. Как всегда, о сроках.

Виролайнен насупился.

– Больше полувека я это слышу – сроки, сроки, сроки!.. Я еще расчетов не провел, ни единого опыта не поставил, не смоделировал процесс на компьютерах, даже идею с коллегами не обсудил… А вы уже – сроки, сроки! Вполне возможно, – он махнул рукой в сторону саркофага, – что наш ходок вернется через три часа и никаких проблем не будет! Я почти уверен в таком исходе!

– А если все-таки… – тихо молвил Шахов, наблюдая, как над контейнером с телом Одинцова плавно опускается колпак, – если он попал в рай и не хочет возвращаться? В такой ситуации вопрос о сроках вполне уместен.

Старик насупился еще больше – не любил, когда ему выкручивали руки.

– Ну-у… тогда, я думаю, полгода. Возможно, три-четыре месяца, но скорее шесть. При условии бесперебойного финансирования.

– Как это выглядит в цифрах? Кроме вибратора и тех полутора миллионов, понадобится что-то еще?

– Откуда я знаю, генерал! Я не занимаюсь прорицаниями!

Виролайнен отвернулся. Шахов смотрел на застывшее в саркофаге тело, на бледное бескровное лицо и думал: где же очутился Одинцов, в каких краях и неведомых землях? Может, в самом деле он в раю? Не в том, конечно, что бог обещал безгрешным и праведным, но в мире, где нет ни боли, ни ненависти, ни стремления властвовать и подчинять, ни жажды богатства и славы, ни конфликтов и споров… И ему, Одинцову, там так хорошо, что он не хочет возвращаться…

Внезапно он понял, что мысли его нелепы, даже смешны. Что делать Одинцову в райской обители, чем заняться? Петь псалмы, хлестать амброзию и трахать гурий? Ну, от жизни такой он дней через десять заскучает, а через месяц с ума сойдет… Не годится рай для Одинцова! И Одинцов не подходит для рая… И если он не возвращается, то значит, угодил туда, где ему самое место и где его лучше оставить.

Шахов вздохнул. Оставить! Легко сказать! Спросят-то ведь с него! Были бы хоть результаты какие-то, данные об этом Зазеркалье… А так – ни результатов, ни испытателя! Только теории Виролайнена да растраченные деньги…

Прибор, который собирала группа техников, уже не походил на расфасованного осьминога. Центральную часть накрыли цилиндрическим кожухом, кабели, платы и прочие детальки исчезали в нем одна за другой, а к колпаку-излучателю, что нависал над саркофагом, протянулся толстый жгут проводов. Девушка-реаниматор всадила в Одинцова шприц, и его лицо начало розоветь.

– Температура тридцать шесть и три, пульс семьдесят, – сообщил один из медиков.

– Превосходно. – Виролайнен искоса взглянул на генерала и сказал: – Идите к себе, Сергей Борисович. Я позвоню вам и Гурзо, когда закончится монтаж.

Выйдет?.. не выйдет?.. – прикидывал Шахов, шагая подземным переходом в административный корпус. Он заглянул в тренировочный зал, постоял на галерее, глядя, как инструкторы гоняют трех новобранцев, прошел по коридору второго этажа мимо полупустых лабораторий – часть сотрудников трудилась в стартовом комплексе, поднялся по лестнице, кивнул портрету капитана Чернова, висевшему в холле напротив окна. Капитан уставился на него сурово и строго, хотя при жизни был совсем другим, весельчаком, выпивохой и балагуром. Что поделаешь, парадный портрет! Герой должен походить на героя…