Но он ошибся. Плеть просвистела только три раза, и Вик Матуш отдал концы. Несомненно, разрыв сердца. И, несомненно, от страха. Вот только кого больше боялся шпион – своего разгневанного хозяина или бар Савалта?

Да, Георгий Одинцов мог быть доволен: и своими достижениями, и приятным обществом красавицы невесты, мудрого бар Занкора и неутомимого собутыльника Ильтара, и тем, с какой проницательностью он разыскал чертополох в собственном огороде. Однако доволен он не был, ибо таково свойство человеческой природы – не удовлетворяться достигнутым. И к Одинцову это относилось в гораздо большей степени, чем к любому другому. В частности, коли уж вспоминать о чертополохе, то выдернут он был слишком грубо и поспешно; теперь предстояло копаться в земле, выискивая остатки корешков.

Смущали Одинцова и кое-какие другие обстоятельства, связанные с бар Занкором, с Ахаром бар Вальтахом, который пригласил его в таверну, и даже с прекрасной Лидор. И если он намеревался в скором времени прояснить ситуацию с целителем и приятелем-гвардейцем, то отношения с Лидор представляли гораздо более тонкую материю. Она была слишком красива и слишком умна! А также наблюдательна. Тоже слишком для такой очаровательной девицы.

Поведение же самой Лидор представлялось крайне загадочным. Казалось, таинственным образом изменившееся лицо суженого и его странная забывчивость (тут, правда, дело спасала история о кулаках Рата) должны были пробудить в девушке подозрения. И она, несомненно, что-то подозревала – Одинцов чуял это всеми своими костями. Но Лидор отнюдь не избегала его; скорее наоборот. Она старалась проводить с ним как можно больше времени – фактически все время, какое оставалось у него после занятий с осской сотней, поучительных бесед с бар Занкором и тренировок с Ильтаром, продолжавшим натаскивать кузена в хайритском боевом искусстве.

Когда Одинцов исследовал замок (под благовидным предлогом реставрации вышибленных Ратом воспоминаний), она охотно вызвалась сопутствовать ему и, натянув темную полотняную тунику, лазила вместе с ним по пыльным чердакам, мрачным подвалам, стенам, башням, лестницам и бесчисленным залам и переходам. Иногда она вдруг останавливалась в каком-нибудь закутке – вроде странного тупика, которым заканчивался подземный коридор под западной Садовой стеной (они-таки нашли там древний ход!), – и говорила нечто этакое: «А помнишь, Рахи, когда тебе исполнилось двенадцать, а я была совсем крошкой, ты потащил меня в путешествие по подвалам… и мы чуть не заблудились между винным погребом и старой кузнечной мастерской… Помнишь, как разгневался отец? Но только отчитал тебя, а не побил. Он вообще не мог ударить человека… Помнишь?..»

Конечно, Одинцов не помнил ничего, и она это видела. Что, однако, не повергало девушку ни в печаль, ни в недоумение – весело рассмеявшись, она целовала Одинцова к щеку или прижималась к нему упругой грудью, словно не подозревая о бурях, грохочущих в его душе.

Сейчас Одинцов сидел в библиотеке, наедине с бутылкой ароматного кинтанского вина, и разглядывал свой трофей, обнаруженный вместе с Лидор в результате недолгих розысков в библиотеке. То был кинжал старого бар Ригона; покойный Вик Матуш засунул его внутрь чудовищного пергаментного свитка, описывающего славные деяния Ардата Седьмого, – в полной уверенности, что никто и никогда не прикоснется к этой нуднейшей хронике двухсотлетней давности.

Лидор, сделав символический глоток вина из его чаши, чтобы отметить успешное завершение поисков, тактично удалилась, оставив суженого в покое изучать семейную реликвию. Одинцов вытащил клинок из ножен с серебряными накладками и осмотрел их. Ничего любопытного, если не считать превосходной гравировки по серебру – на каждой из шести накладных пластин изображалось какое-нибудь мифическое чудище с рогами, клыками, крыльями или шестью когтистыми лапами. Возможно, животные были не совсем мифические и водились где-то на дальнем юге; встретиться с такими тварями Одинцову совсем не улыбалось.

Отложив кинжал, он полез в ящик стола, вытащил пергамент с предсмертной запиской Асруда и перечитал его:

«Рахи, сын мой!

Если ты держишь в руках это письмо, значит, свершились два дела, радостное и печальное: Лефури соединила вас с Лидор, а я ушел на Юг, в чертоги Айдена. Не мсти за мою смерть; в случившемся больше людского невежества и глупости, чем злого умысла и неприязни. Все, чем я владею, отныне ваше. Грамоты ты найдешь в моем кабинете, а ключ, как всегда, лежит на столике в моей опочивальне. Но запомни: ключ не так важен, как фатр. Фатр должен быть с тобой во всякий день и час. Поручаю тебя и Лидор милости богов.

Твой отец Асруд».

Грамоты, упоминавшиеся в письме, он уже нашел; то были купчие на двадцать семь поместий, реквизированных сейчас казной, и древние свитки, подтверждавшие титулы и родословную бар Ригонов. Фатром являлась таинственная «зажигалка», непонятный приборчик, который он нашел в своем мешке. Но что такое ключ? Этот кинжал, похищенный из спальни Асруда?.. Но никакого сходства с ключом в нем не усматривалось.

Вздохнув, Одинцов отложил пергамент, сунул ножны в горлышко вазы-раковины, подарка Арьера, украшавшего сейчас столешницу, и потянулся к кинжалу. С задумчивым видом он провел пальцем по клинку. Неплохая сталь, как на десантном ноже, и размер подходящий, двенадцать дюймов – как раз хватит, чтобы воткнуть под левое ребро и достать до сердца. Лезвие, однако, казалось девственно чистым; если старый Асруд и пользовался им по назначению, то в давние, очень давние времена. Сколько помнила себя Лидор, он всего лишь нарезал этим клинком мясо на своей тарелке. У Одинцова не было оснований ей не верить.

Однако Асруд дорожил этой вещью и не любил, когда ее трогали!

Что это – старческая причуда, привычка к чему-то знакомому, всегда находившемуся под руками, или здесь кроется нечто большее? Какая-то загадка?

Одинцов снова вздохнул и приступил к изучению рукояти.

Серебряная, как и следовало ожидать. Камни, мелкие рубины или гранаты, заделаны глубоко, чтобы не давить на ладонь, и хорошо отшлифованы. На конце рукояти украшение: миниатюрная, сплющенная с боков головка демона с длинным носом и выступающими зубами. Здесь рукоять охватывало тонкое колечко, не больше двух миллиметров в ширину – будто на демона надели ошейник.