Все это — вопросы языкознания и культуры, геополитика, централизация, подготовка населения к войне и еще многое другое — образовывало панораму интеллектуальной деятельности нашего героя. За глаза окружающие звали его Хозяином. Когда это слово произносилось при нем, он раздражался: «Какой я хозяин? Я не среднеазиатский бай!»

Именно в 1930-х годах Сталин стал ощущать себя русским, о чем говорил в такой форме: «Я русский человек грузинской национальности». Такое же двуединое содержание он требовал и от других: сперва русское государство, культура, язык, а потом и ваши личные привязанности и особенности.

Светлана Аллилуева еще в детстве отметила его отношение к России: «Отец полюбил Россию очень сильно и глубоко, на всю жизнь. Я не знаю ни одного грузина, который настолько бы забыл свои национальные черты, и настолько сильно полюбил бы все русское. Еще в Сибири отец полюбил Россию по-настоящему: и людей, и язык, и природу. Он вспоминал всегда о годах ссылки, как будто это были сплошь рыбная ловля, охота, прогулки по тайге. У него навсегда сохранилась эта любовь» 261.

Взгляд Сталина на русский народ отличался и от взгляда Горького, который этот народ, точнее крестьянство, очень не любил. Эта особенность вдруг выскочила наружу в августе 1934 года накануне съезда писателей. Так, Горький писал в одной из статей, что «на фабрики, заводы, в города идет старинка, замордованная, все еще дикая деревня», тогда как Сталин относился вообще к русской деревне и к деревне коллективизации гораздо теплее и оптимистичнее.

Создание Союза писателей явилось революционным событием в культурной жизни. В специальную комиссию Политбюро по подготовке съезда входили Сталин, Каганович, Постышев, Стецкий, Гронский. Сталин не захотел никому поручать ее руководство.

Съезд писателей был организован не для Горького, хотя старика всячески ублажали, а для другой цели. «Именно он оформляет и укрепляет интеллигенцию народов СССР под флагом советов, под флагом социализма. Это очень важно для нас» (Сталин — Кагановичу. 25 августа 1934 года).

Некоторые делегаты пытались затеять склоку в рапповском духе, но недавно избранный секретарем ЦК партии А. А. Жданов (бывший секретарь Нижегородского крайкома, выдвиженец Кирова) быстро угомонил творцов, пригрозив собранной в чрезвычайном порядке группе писателей-коммунистов ответственностью перед ЦК. По прямому указанию Сталина в повестку был включен доклад о связях национальных литератур с русской литературой. О серьезности этой темы свидетельствует следующий эпизод. Еще до отъезда в отпуск Сталин встречался с грузинским писателем М. Торошелидзе для ознакомления с основными положениями его доклада. Узнав, что грузинская литература фактически родилась после Октябрьской революции, не без сарказма заметил: «Передайте грузинским писателям от моего имени, что если они не могут создать нечто подобное тому, что создали наши предшественники в области культуры и литературы, пусть хоть окажутся в состоянии показать это наследие».

Сразу после съезда начался усиленный культурный обмен: широко издавались произведения национальных писателей в переводах на русский, а русских — в переводах на языки народов СССР. Сталин противопоставил идее обособления культур (вспомним Скрыпника) практические шаги по материальной поддержке писателей и переводчиков и по знакомству широкой публики с достижениями литературы.

«Дружба народов» была составной частью как этого воспитания, так и всей государственной политики.

Получив от Кагановича предварительный список правления Союза писателей, куда были включены почти все известные литераторы России и республик, Сталин предложил ввести в руководство Союза Бориса Пильняка (автор «Повести непогашенной луны», о смерти Фрунзе), а также представителей Дагестана и Республики немцев Поволжья. При этом он был против кандидатуры Авербаха, верность которого не вызывала сомнений, но время которого закончилось.

О писателе-немце Сталин вспомнил не случайно. Он не указал фамилии, так как явно не знал ее. Ему было важно другое: показать интеллигенции Германии, что о немцах заботятся в Советской стране. Как искусный шахматист, он создавал и накапливал преимущества, незаметные большинству.

В президиум правления Союза советских писателей Сталин рекомендовал ввести Каменева, который после покаяния занимал пост директора издательства «Academia» и директора Института литературы им. А. М. Горького.

На съезде завязалось много сюжетных узлов, некоторые из них вскоре были развязаны Сталиным, а некоторые не были им замечены. В докладе Бухарина отчетливо прозвучало требование к литераторам: переходить к реализму, период формалистических поисков и гиперболизма заканчивается. Бухарин выступал как политик, а не как главный редактор «Известий». Это понимали все. Он отвергал, например, Маяковского («горлана революции») и выдвигал на первое место Бориса Пастернака. Горький поддержал Бухарина, в частности, и в отношении Маяковского.

Вскоре Сталин именно Маяковского назовет «главным» поэтом СССР, подняв на щит идею служения Советскому государству. «Вы ошибаетесь, товарищи! — как бы сказал он Бухарину и Горькому. — Ваши литературные оценки — это не тот уровень обсуждения».

Да, революция окончилась, и ее певец обратился в пепел. Но Сталин вдохнул новую жизнь в его образ: ему требовался не классичный Пастернак, а зовущий на штурм Маяковский, певший «как весну человечества» модернизируемое Отечество.

Пастернак достаточно точно назвал Сталина «дохристианским вождем». Это означало, надо полагать, что он признавал за ним все качества лидера, волю, стратегическое мышление, умение достигать цели, — словом, все достоинства, кроме понимания греха и веры в спасение.