Шрифт:
Подобные Союзу писателей структуры были созданы и в других сферах искусства (союзы художников, композиторов, кинематографистов). Членам творческих союзов предоставлялись льготы, в частности, их приравняли к научным работникам и разрешили иметь дополнительную жилплощадь до двадцати квадратных метров.
Власти понимали, что полностью контролировать творческий процесс в стране невозможно, и, выделив значительные средства творческим союзам, предоставили им самоуправление, которое выражалось в чередовании поощрений и санкций. Так, в рамках этой политики получил квартиру и Михаил Булгаков, о чем он записал в дневнике: «Замечательный дом, клянусь! Писатели живут и сверху, и снизу, и сзади, и спереди, и сбоку».
Объединив творцов, Сталин словно заключил с некоторыми из них пакт о ненападении. Писатель стал уважаемым и знаменитым человеком, его положение было выше положения чиновника или офицера, ведь «инженер человеческих душ» — это что-то вроде политкомиссара или священника.
Но в замиренном писательском сообществе, конечно, не прекращались конфликты отдельных писателей с властью. Так, в мае 1934 года был арестован поэт Осип Мандельштам, принадлежавший к санкт-петербургскому социокультурному ядру и оценивавший современное положение как страшную трагедию русского народа. В одном его стихотворении 1933 года «Холодная весна. Бесхлебный робкий Крым…» есть такие строки:
Природа своего не узнает лица, И тени страшные Украины, Кубани…«Страшными тенями» были не только голодающие крестьяне, но и Молотов и Каганович, возглавлявшие там комиссии по хлебозаготовкам.
В ноябре 1933 года Мандельштам написал стихи, направленные прямо против Сталина:
Мы живем, под собою не чуя страны, Наши речи за десять шагов не слышны, А где хватит на полразговорца, Там припомнят кремлевского горца. Его толстые пальцы, как черви, жирны, И слова, как пудовые гири, верны, Тараканьи смеются глазища И сияют его голенища. А вокруг него сброд тонкошеих вождей, Он играет услугами полулюдей. Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет, Он один лишь бабачит и тычет, Как подкову, дарит за указом указ: Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз. Что ни казнь у него — то малина И широкая грудь осетина.Во время допроса поэт сказал следователю, что считает стихотворение «документом восприятия и отношения определенной социальной группы, а именно старой интеллигенции, считавшей себя носительницей и передатчицей в наше время ценностей прежних культур».
В первом варианте стихотворения четвертая строка звучала иначе: «только слышно кремлевского горца — душегубца и мужикоборца».
В конце мая поэт получил мягкий приговор: трехлетняя ссылка в город Чердынь Свердловской области. 10 июня дело было пересмотрено: вмешался Сталин. Чердынь была заменена на любой другой город (кроме столиц и еще десяти городов), который Мандельштам должен был выбрать сам. Он выбрал Воронеж.
Сталину о поэте сообщил письмом Бухарин: «Моя оценка О. Мандельштама: он — первоклассный поэт, но абсолютно несовременен; он — безусловно не совсем нормален; он чувствует себя затравленным и т. д.
…Борис Пастернак в полном умопомрачении от ареста Мандельштама…»
На письме Бухарина Сталин написал резолюцию: «Кто дал право арестовывать Мандельштама? Безобразие…» 262
После этого 13 июня Сталин позвонил Пастернаку и сообщил, что дело Мандельштама пересматривается и все будет хорошо.
В этом разговоре произошел конфликт. Сталин упрекнул Пастернака в том, что тот недостаточно хлопотал об арестованном, и заметил: «Я бы на стену лез, если бы узнал, что мой друг арестован». На следующий вопрос Сталина: «Но ведь он ваш друг?» — Пастернак, который в то время невысоко оценивал творчество коллеги, начал рассуждать о ревнивом отношении («как у женщин») поэтов друг к другу. Очевидно, Сталин почувствовал фальшь положения: разговор идет о судьбе человека, а Пастернак начинает отвлеченно философствовать. «Но ведь он же мастер? Мастер?» — спросил Сталин, возвращая собеседника к сути разговора. И тут Пастернака совсем занесло: «Да не в этом дело. Да что мы все о Мандельштаме да о Мандельштаме. Я давно хотел с вами встретиться и поговорить серьезно». «О чем?» — удивился Сталин, разговаривавший как раз очень серьезно. «О жизни и смерти», — ответил Пастернак. Сталин просто положил трубку.
Этот разговор известен в передаче самого Пастернака, который чувствовал, что не использовал шанса. Впрочем, в октябре 1935 года, когда к нему обратилась за помощью Анна Ахматова, у которой арестовали мужа Николая Пунина и сына Льва Гумилева, без промедления написал письмо Сталину, и через два дня они были освобождены.
Но многие писатели, такие, как «красный граф» Алексей Толстой, правильно поняли партийные указания и активно сотрудничали с властью, которая все больше заботилась об укреплении государства. Так, например, Юрий Тынянов, по свидетельству К. Чуковского, называл Сталина «величайшим из гениев, перестраивавших мир»: «Если бы он, кроме колхозов, ничего не сделал, он и тогда был бы достоин называться гениальнейшим человеком эпохи» 263. Сам же Корней Чуковский отмечал: «Колхоз — это единственное спасение России, единственное разрешение крестьянского вопроса в стране! Через десять лет вся тысячелетняя крестьянская Русь будет совершенно иной, переродится магически…»
А Исаак Бабель с февраля по апрель 1930 года лично принимал участие в коллективизации крестьян в Бориспольском районе Киевской области и, вернувшись, рассказывал своему другу поэту Багрицкому: «Поверите ли, Эдуард Георгиевич, я теперь научился спокойно смотреть на то, как расстреливают людей…» Бабель несколько лет работал над произведением о чекистах, называл их «просто святые люди» 264.
Словом, литературный мир СССР представлял собой пеструю картину, которую невозможно было привести к общему знаменателю. Тем не менее в руках государства были почти все рычаги для постоянного воздействия на него.