— Все ясно, дочка, все ясно, — пробормотал Трофим и вдруг заказал себе водки, умеренное количество, правда.

Водка возникла на столе моментально.

— Знаешь, — глаза Лохматова чуть-чуть загорелись темным огнем, — прежде чем говорить об этом типе, я немного тебе приоткрою себя, дочка. А ты внимай, ты достойна. Слушай тему.

Сердце Алёны забилось: «вот оно, вот оно! Что «оно»?

Трофим взял сразу быка за рога:

— Тоскливо мне здесь, в этом мире, дочка, тоскливо. Тоска в натуре. Самая утробная. Потому что не мир это, а тюрьма. — Лохматов отхлебнул водки. — А мне надо, чтоб стены рушились, чтоб все двери в миры, видимые и невидимые, распахнулись, чтоб ширь была необъятная. Чтоб все было у меня как на ладони: от ада до Господа, до самого верху. Если помер кто, пусть кукарекает на том свете, а я погляжу. Чтоб все рожи — от диких до великих, при мне были, у меня, как в кармане, точнее, на виду. Чтоб не было стен между мирами, перегородок. Вселенную чтоб проглотить.

Алёна отшатнулась:

— Но если так, это означало бы разрушение всего миропорядка.

Лохматов захохотал:

— Так ведь этого я и хочу. Чтоб рухнул разум и мировой порядок. Чтоб хаос, великий хаос возродился. Чтоб все двери, даже в самое необъяснимое, были раскрыты… Чтоб гулять можно было бы по всей Вселенной… Волюшка, волюшка мне нужна… Вселенская волюшка…

Алёна с изумлением смотрела на него, и вдруг на ее глаза навернулись слезы.

— Вы оказались таким необыкновенным человеком, Трофим Борисович. Зачем же вы связались с криминалом, с бизнесом, с этими людьми-машинами, обреченными…

— Потом узнаешь. Но я ж не такой. И среди буржуев бывают исключения.

Алёна промолчала. Рядом возник человек с птичьим лицом и так же внезапно исчез.

— Вот так, как эта птичка появилась и исчезла, так же под боком у меня чтоб мильон потусторонних рож мелькало из всех параллельных миров, доступных и недоступных, как на твоих картинах. Чтоб ад и рай у меня были рядышком. Под боком. Хочу — рыло суну в ад, пропою про страдания, хочу — в рай загляну. Хочу — и в одном Едином Духе побываю. Чтоб все было открыто. Гулять, гулять Трофиму Борисовичу надо по Вселенной… А ведь здесь в этом мире, в этом срезе, на этой планетке — убого ведь до смешного стало. Что они со своей технологией носятся, что это дает, кроме тупого комфорта и смерти? Тоска здесь и скука идиотическая. Нелепый мир — и я с ним не согласен. Волюшка, волюшка, раскрой двери во все миры.

Алёна выпила рюмочку водки. Запила чаем.

— О, Господи, — проговорил Лохматов, глядя на нее. — Ты, дочка, не увлекайся, я за тебя в ответе.

— Трофим Борисович, — начала Алёна, — ведь то, что вы желаете, пожалуй, самому Господу Богу не под силу. Метафизически говоря, кто мог бы создать такое дикое мироздание?

— Не дьявол, конечно. Я шефа не люблю. Мелковат.

— Как вы его назвали: «шеф»?

— Ну, его звали и «князь мира сего» и так далее и так далее. А мы его попросту шеф. Не люблю я его. Он за своеобразный порядок, свой порядок. Говорят, что он ушел от нас, чтобы соперничать с Богом. Чтоб иметь достойного противника. Не с современным же ублюдочным миром людей ему возиться. Как это: «Нигде искусству своему он не встречал сопротивленья, и зло наскучило ему»… Но ничего у него против Господа не получится. И поделом. А мне волюшка нужна, чтоб гулять беспрепятственно по всему миру. Чтоб все на свете изменилось, вся суть и прежний порядок исчезли как сон. А там видно будет.

— Но ведь с этим миром не все так просто. Если среди буржуев бывают исключения, в целом таких исключений гораздо больше. Я же вижу это наглядно, я общаюсь с такими…

— Оставим эту разборку. Ты, пожалуй, права… Как ты могла такой безумный портрет мой нарисовать, не видя меня. Ты что, суть мою видела во сне? — глаза Лохматова налились кровью, но не от ненависти, а от любви. — Ладно, дочка, о творчестве не говорят. Я объездил весь земной шар, но таких как ты — нет.

В глазах Алёны мелькнуло какое-то сумасшедшее волнение.

— И когда вы найдете то, что ищете, но не знаете что…

— Когда все двери откроются. Конечно, найду.

— Одно такое желание говорит так много о вас. Но как осуществить хотя бы частично этот безумный проект???!

— А вот это отложим.

Алёна расхохоталась.

— Ну вы даете, — вдруг резко сказала она. — Да если одну только дверь откроете, это уже будет мировой переворот во всем. А ведь таких дверей бесконечно много…

Лохматов задумался о своем.

— Все равно, полет нужен. Полет души. Не могу в тюрьме этой жить. Как это: «Жажда иного берега сводит его с ума».

— Вот вы и поэзию знаете, — улыбнулась Алёна, — не только живопись.

— А почему не решиться на самое невозможное? Душа-то она бессмертна. Значит — впереди у нас вечность или, если по иному, миллиарды бесконечных лет. За это время не только мироздание, а сам не знаю что можно перевернуть. Чего нам бояться, если душа бессмертна? Мы и в аду посмеемся.

Алёна вздохнула.

— Не вздыхай. Теперь можно перейти к Аким Иванычу. Он на меня вышел, по его словам, с помощью некоего агента тайных наук. Видимо хотел этот Аким Иваныч познакомиться с необычным существом. Это со мной значит. Так и звал меня «существом». Потому что, говорит, вижу ваш расклад и, мол, таких как вы нет. Пришел ко мне, такой тихий, тихий, почти незаметный. Охранник мой один хотел ему даже в морду дать — куда, мол, прешь. Но я осадил. Тихий, тихий, но меня не обманешь. У меня глаз есть.

— И кто же он?

— Он не человек в нашем современном понятии. Он из других регионов. Повыше этого значительно.

— И что он от вас, Трофим Борисыч, хотел?

Аким Иваныч вошел в маленькую странно освещенную комнату, где в углу, в кресле, сидел Лохматов.

Аким сел на диван рядом с ним. Ни одного слова. Он смотрел в глаза Лохматову и молчал. Но молчание это было настолько жутким и откровенным, что Лохматову и не нужны были никакие слова.

— Вам страшно за меня? — наконец спросил Трофим.