Боборыкин Петр Дмитриевич
Шрифт:
Сколько он помнил, десять лет назад в Кладенце еще не было постоянных извозчиков даже и на пристанях.
– Николай!
– гаркнул матрос.
– Здесь, - откликнулся негромкий старый голос.
Темнота стала немного редеть. В двух шагах от того места, где кончались мостки, разглядел он лошадь светлой масти и долгушу в виде дрог, с широким сиденьем на обе стороны.
– Пожалуйте, батюшка.
Подсаживал его на долгушу рослый мужик в короткой поддевке и в шапке, - кажется, уже седой.
– Ты Николай будешь?
– спросил Теркин.
– Николай, кормилец, Николай.
– Вези меня к Малыш/овым.
– В номера?
– Против трактира. Мне сказывали, там есть хорошие комнаты.
– Есть-то есть, а как быдто переделка у них идет... Все едино, поедем.
Поехали. С мягкой вначале дороги долгуша попала на бревенчатую мостовую улицы, шедшей круто в гору между рядами лавок с навесами и галерейками. Теркин вглядывался в них, и у него в груди точно слегка саднило. Самый запах лавок узнавал он - смесь рогож, дегтя, мучных лабазов и кожи. Он был ему приятен.
Поднялись на площадку, повернули влево. Пошли и каменные дома купеческой постройки. Въехали в узковатую немощеную улицу.
– Вот, кормилец, и Малыш/овы.
Теркин оглянулся направо и налево на оба двухэтажные дома. В левом внизу светился огонь. Это был трактир. "Номера" стояли совсем темные.
XXIX
Долго стучал Николай в дверь. Никто не откликался. И наверху и внизу - везде было темно.
– Не слышат, окаянные!
– Со двора зайди!
– отозвался Теркин.
И ему стало немного совестно: он, такой же мужик родом, как и этот уже пожилой извозчик, а сидит себе барином в долгуше и заставляет будить народ и добывать себе ночлег.
Раздались шаги за входной дверью. Кто-то спросонок шлепал босыми ногами по сеням, а потом долго не мог отомкнуть засова.
– Номер покажи! Барина привез, - сказал Николай громким шепотом.
– К нам нельзя, - сонно пробормотал малый, в одной рубахе и портках.
– Почему нельзя?
– спросил Теркин с долгуши.
– Переделка идет... Малари работают.
– Ни одной комнаты нет?
– Ни одной, ваше благородие.
– А внизу?
– Внизу хозяева и молодцовские.
Николай подошел к долгуше и, нагнувшись к Теркину, заботливо выговорил:
– Незадача!
– Да ты послушай, - шепотом сказал Теркин, они, может, по старой вере... не пускают незнакомых?
– Церковные они... Один-то ктитором у Николы- чудотворца... А значит, переделка. Мне и невдомек... Сюды я давненько не возил никого.
– На нет и суда нет.
Половой стоял у полуотворенной двери и громко зевал.
– И завтра не будет комнаты?
– крикнул ему Теркин.
– Не управятся!
Дверь захлопнулась. Седок и извозчик остались одни посреди улицы.
– А вон там?
– указал Теркин на трактир, где все еще светился огонь внизу, должно быть, в буфетной.
– Сбегаю.
Николай побежал и тотчас же вернулся. Туда буфетчик не пустил, говорил: свободной комнаты нет, а с раннего утра приходят там пить чай.
– Где же ночевать-то, дяденька?
– весело спросил Теркин.
– У нас со старухой чистой горницы нет, господин... А то бы я с моим удовольствием...
Николай помолчал.
– Одно, теперича, к Устюжкову в трактир... вон на въезде... Проезжали давеча... Там авось пустят.
– Ну, к Устюжкову так к Устюжкову.
Теркин вспомнил, что трактир этот только что отделали, когда он был последний год в гимназии. Но в него он не попадал: отец не желал, чтобы он баловался по "заведениям"; да вдобавок там и бильярда не поставили; а он только и любил что бильярд.
Повернули, проехали опять всю улицу и остановились у спуска, где начинается бревенчатая мостовая.
И там все тоже спало. Не скоро отперли им. Половой, также босой и в рубахе с откинутым воротом, согласился пустить. Пришел и другой половой, постарше, и проводил Теркина по темным сеням, где пахло как в торговой бане, наверх, в угловую комнату. Это был не номер, а одна из трактирных комнат верхнего этажа, со столом, покрытым грязной скатертью, диваном совсем без спинки и без вальков и двумя стульями.