Боборыкин Петр Дмитриевич
Шрифт:
– Вот так!
– крикнул капитан, когда р/озлил пенистое вино.
– Вспомните студенческие годы!
– Да я совсем не желаю пить!
Обтянутые щеки Перновского бледнели. В глазах вспыхивал злобный огонек.
– Желаете или нет, а пейте!
– За ваше драгоценное!
Теркин прикоснулся своим стаканом к стакану Перновского.
Они не готовились пробирать "искариота", заранее не обдумывали этой сцены. Все вышло само собою, резче, с б/ольшим школьничеством, чем бы желал Теркин. Он отдавался настроению, а капитан переживал с ним ту же потребность отместки за все свои мытарства.
Теркин еще ближе пододвинулся к Перновскому.
– Вы нам лучше вот что скажите, Фрументий Лукич: неужели в вас до сих пор сидит все тот же человек, как и пятнадцать лет тому назад? Мир Божий ширится кругом. Всем надо жить и давать жить другим...
– Не знаю-с!
– перебил Перновский.
– И не желаю, господин Теркин, отвечать вам на такие... ни с чем не сообразные слова. Надо бы иному разночинцу проживать до сего дня в местах не столь отдаленных за всякое озорство, а он еще похваляется своим закоренелым...
– Эге!
– перебил капитан.
– Вы, дяденька, кажется, серчать изволите!.. Это непорядок!
– Оставьте, Андрей Фомич! Дайте мне отозваться на этот спич.
Теркин взял повыше плеча руку Перновского.
– Вам, коли судьба со мною столкнула, надо бы потише быть! Не одну свою обиду я на вас вымещаю, вместе вот с капитаном, а обиду многих горюнов. Вот чт/о вам надо было напомнить. А теперь можете проследовать в свою каюту!
Лицо Теркина делалось все нервнее и голос глуше. Перновский хотел было что-то крикнуть, но звук остановился у него в горле. Он вскочил стремительно, захватил свою шинель и выбежал вон.
XX
В тесной каюте, с одним местом для спанья, в темноте, лежал Перновский с небольшим час после сцены в общей каюте.
Его поводило. Он лежал навзничь, голова закатывалась назад по дорожной подушке. Камлотовая шинель валялась в ногах.
Рядом на доске, служившей столом, под круглым оконцем, что-то блестело.
Это был большой графин с водкой. Он приказал подать его из буфета второго класса вскоре после того, как спустился к себе.
Ему случалось пить редко, особенно в последнее время, но раза два в год он запирался у себя в квартире, сказывался больным. Иногда пил только по ночам неделю-другую, - утром уходил на службу, - и в эти периоды особенно ехидствовал.
И теперь он не воздержался. Не спроси он водки, его бы хватил удар.
– Мерзавцы!
– глухо раздалось в каюте под шум колес и брызг, долетавших в окна.
– Мерзавцы!
Другого слова у него не выходило. Правая рука протянулась к графину. Он налил полную рюмку, ничего не розлил на стол и, приподнявшись немного на постели, проглотил и сплюнул.
С каждыми десятью минутами, вместе с усиленным биением вен на висках, росла в нем ярость, бессильная и удушающая.
Что мог он сделать с этими "мерзавцами"? Пока он на пароходе, он - в подчинении капитану. Не пойдет же он жаловаться пассажирам! Кому? Купчишкам или мужичью? Они его же на смех поднимут. Да и на что жаловаться?.. Свидетелей не было того, как и что этот "наглец" Теркин стал говорить ему - ему, Фрументию Перновскому!
Оба они издевались над ним самым нахальным манером. Оставайся те пассажиры, что пили пиво за другим столом, и дай он раньше, еще при них "достодолжный" отпор обоим наглецам, и Теркин, и разбойник капитан рассказали бы его историю, наверно, наверно!
А теперь терпи, лежи, кусай от злости губы или угол кожаной подушки! Если желаешь, можешь раньше высадиться на привал, теряй стоимость проезда.
Как он ни был расчетлив, но начинал склоняться к решению: на рассвете покинуть этот проклятый пароход.
Но ведь это будет позорное бегство! Значит, он проглотил за "здорово живешь" такой ряд оскорблений? И от кого? От мужика, от подкидыша! От пароходного капитана, из бывших ссыльных, - ему говорил один пассажир, какое прошедшее у Кузьмичева.
"Что делать, что делать?" - мучительно допытывался он у себя самого, и рука его каждые пять минут искала графина и рюмки, наливала и опрокидывала в разгоряченное и жаждущее горло.
Графин был опорожнен. В голове зашумело; в темноте каюты предметы стали выделяться яснее и получать странные очертания, и как будто края всех этих предметов с красным отливом.
Рука искала графина, но в нем уже не было ни капли.
Он опять приподнялся, вгляделся в то, чт/о лежит, и протянул руку к фляжке в кожаном футляре, к той, что брал с собою, когда пил чай.
Там был ром. Вздрагивающими пальцами отвинтил он металлическую крышку, приставил к губам горлышко, одним духом выпил все и бухнулся на постель.
Сон не шел. В груди жгло. Голова отказывалась уже работать, дальше перебирать, что ему делать и как отметить двум "мерзавцам". Подать на них жалобу или просто отправить кому следует донесение.