Им обоим легче стало оттого, что разговор пошел в другую сторону.

"Будь что будет!
– повторял он про себя, когда они молча шли из лесу.
– Жизнь покажет, как нам быть с Серафимой".

Тотчас за столбами слева начинался деревенский порядок: сначала две-три плохеньких избенки, дальше избы из соснового леса, с полотенцами по краям крыш, некоторые - пятистенные. По правую руку от проезда, спускающегося немного к усадьбе, расползлись амбары и мшенники. Деревня смотрела не особенно бедной; по количеству дворов - душ на семьдесят, на восемьдесят.

На улице издали никого не было видно; даже на ребятишек они не наткнулись.

– Так в усадьбу идем?
– спросил Теркин.

– Спросить бы надо.

– Да вам что ж стесняться, Калерия Порфирьевна?

Она как будто конфузилась.

– Я не трусиха, Василий Иваныч, а только иной раз невпопад. Может, они там отдыхают. А то так Бог знает еще что подумают. Впрочем... как знаете...

Просторную луговину, где шли когда-то, слева вглубь, барские огороды, а справа стоял особый дворик для борзых и гончих щенков, замыкал частокол, отделяющий усадьбу от деревенской земли, с уцелевшими пролетными воротами. И службы сохранились: бревенчатый темный домик - бывшая людская, два сарая и конюшня; за ними выступали липы и березы сада; прямо, все под гору, стоял двухэтажный дом, светло-серый, с двумя крыльцами и двумя балконами. Одно крыльцо было фальшивое, по-старинному, для симметрии.

Все это смотрело как будто нежилым. Ни на дворе, ни у сарая, ни у ворот - ни души.

– Мертвое царство!
– вымолвил Теркин.

Они вошли в ворота. И собак не было.

На крыльце бывшей людской показалась женщина вроде кухарки, одетая не по-крестьянски.

– Матушка, - крикнул ей Теркин, - подь-ка сюда!

С народом он говорил всегда на "ты".

Женщина, простоволосая, защищаясь ладонью от солнца, неторопливо подошла.

– Господа Пастуховы тут живут?

– Тут, только их нет.

– Уехали в посад?

– Совсем уехали... раньше как недели через две не вернутся.

– Куда? На ярмарку, в Нижний?

– Нет, лечиться... на воды, что ли, какие. Сергиевские, никак.

Теркин и Калерия переглянулись.

– И никого в доме нет?

– Никого. Вот я оставлена да кухонный мужик... работник опять...

Идти в дом было незачем.

– А скажите мне, милая, - заговорила Калерия, у вас на деревне дети, слышно, заболевают?

Женщина отняла ладонь от жирного и морщинистого лба, и брови ее поднялись.

– Как же, как же. Забирает порядком.

– Доктор приезжал? Или фельдшер?

– Не слыхать чтой-то. Да без барыни кому же доктора добыть?.. Староста у них - мужичонко лядащий... опять же у него бахчи. Его и на деревне-то нет об эту пору.

– А в каких избах больные ребята?
– тревожнее спросила Калерия.

Теркин смотрел на ее лицо: глаза у нее стали блестящие, щеки побледнели.

– Да, никак, в целых пяти дворах. Первым делом у Вонифатьева. Там, поди, все ребята лежат вповалку.

– Что же это такое?

– Жаба, что ли. Уж не знаю, сударыня. Нам отлучаться не сподручно, да мы и Я не сподручно, да мы и деревенских- то мало видим. Тоже... народ лядащий!..

– Послушайте, - Калерия заговорила быстро, и голос сразу стал выше, - покажите мне, которая изба Вонифатьева.

– Вон самая угловая, коло колодца, супротив той бани... где тропка-то идет.

– Хорошо!.. Благодарю!.. Василий Иваныч, я пойду... Подождите меня.

– Почему же я не могу?

– Нет, это меня только свяжет. И, как знать, может, болезнь...

– Заразная?

Теркин усмехнулся.

– И очень.

– Так почему же мне-то больше труса праздновать, чем вам?

– Это мое коренное дело, а вам из-за чего же рисковать?

– Нет, позвольте!..

Ему захотелось непременно проводить ее, помочь, быть на что-нибудь годным.

– Прошу вас, Василий Иваныч. Этим шутить нечего. Вы - не один...

И ее глаза досказали: подумайте о той, кто вами

только и дышит.

Он послушался.

– Милая, - обратилась Калерия к женщине, - пока я обойду больных, могут вот они погулять у вас

в саду?

– Что же, пущай!.. Это можно.

– Я вас здесь и найду, в саду. Родной! уж вы не

сердитесь!..

И легкой поступью она удалилась, ускоряя шаг. Из

ворот она взяла немного вправо и через три минуты

уже поднялась к колодцу, где стоял двор Вонифатьевых. Теркин не отрывал от нее глаз.

"А вдруг как это эпидемия?" - спросил он и почувствовал такое стеснение в груди, такой страх за нее, что хоть бежать вдогонку.

– Проводить, что ли, вас, барин, в сад?
– спросила женщина.