Будь это год назад, его бы пронизало ревнивое чувство, а тут ничего, ровно ничего такого не переживал он, глядя на нее.

– Застрелился?
– повторил он и обернулся с вопросом в сторону Калерии.

– Там где-то... где его служба была... в Западном крае, кажется. Тетенька не сумела мне хорошенько рассказать. Господин Рудич был там председателем мирового съезда.

– А не прокурором?

– Видно, нет, - ответила Серафима и медленно поглядела на Теркина.

Глаза потухли. В них он ничего не распознал, кроме какого-то вопроса... Какого?.. Не ждала ли она, чтобы у него вырвался возглас: "Вот ты свободна, Сима!"

Он подумал об этом совсем не радостно... Больше из смутного чувства внешнего приличия, он пододвинулся к Серафиме и тихо взял ее за руку около локтя. Рука ее не дрогнула.

– Казенные деньги растратил, - выговорила она и повела плечами.
– Так и надо было ожидать.

Серафима сказала это скорее грустно, чем жестко; но он нашел, что ей не следовало и этого говорить. Как-никак, а она его бросила предательски, и Рудич, если бы хотел, мог наделать ей кучу неприятностей, преследовать по закону, да и ему нагадить доносом.

– Царствие небесное!
– тихо и протяжно произнесла Калерия.
– Срама не хотел перенесть...

– Игрока одна только могила исправит, - точно про себя обронила Серафима.

И это замечание показалось ему неделикатным.

– Деньги... Карты...
– Калерия вздохнула и придвинулась к ним обоим...
– Души своей не жаль... Господи!
– глаза ее стали влажны.
– Ты, Симочка, не виновата в том, что сталось с твоим мужем.

"Она же ее утешает!" - подумал Теркин.

– Вы с дороги-то присели бы, - обратился он к ней.
– Сима, что же ты чайку не предложила Калерии Порфирьевне. Здесь жарко... Перейдемте в гостиную.

– Закусить не хочешь ли?
– лениво спросила Серафима.

– Право, я не голодна; утром еще на пароходе пила чай и закусила. Тетенька мне всякой всячины надавала.

Они перешли в гостиную. Разговор не оживлялся. Теркина сдерживал какой-то стыд взять Серафиму, привлечь ее к себе, воспользоваться вестью о смерти Рудича, чтобы хорошенько помириться с нею, сбросить с себя всякую горечь. Не одно присутствие Калерии стесняло его... Что-то еще более затаенное не позволяло ему ни одного искреннего движения.

Не боялся ли он чего? Теперь ему ясно, что радости в нем нет; стало быть, нет и желания оживить Серафиму хоть одним звуком, где она распознала бы эту радость.

– Сядьте вот рядком, потолкуйте ладком.

Калерия усадила их на диван.

– Схожу умоюсь и платье другое надену. Вся в пыли! Даже в горле стрекочет. А угощать меня не трудись, Сима. Право, сыта... Совет да любовь!

Любимое пожелание Калерии осталось еще в воздухе просторной и свежей комнаты, стоявшей в полутемноте от спущенных штор

– Сима!

Теркин взял ее руку.

– Знаю, что ты скажешь!
– вдруг порывисто заговорила она шепотом и обернула к нему лицо, уже менее жесткое, порозовелое и с возбужденными глазами.
– Ты скажешь: "Сима, будь моей женой"... Мне этого не нужно... Никакой подачки я не желаю получать.

– Успокойся! зачем все это?

– Дай мне докончить. Ты всегда подавляешь меня высотой твоих чувств. Ты и она, - Серафима показала на дверь, - вы оба точно спелись. Она уже успела там, на балконе, начать проповедь: "Вот, Симочка, сам Господь вразумляет тебя... Любовь свою ты можешь очистить. В благородные правила Василия Иваныча я верю, он не захочет продолжать жить с тобою... так". И какое ей дело!.. С какого права?..

В глазах заискрилось. Она начала опять бледнеть.

– Успокойся!
– повторил все тем же кротким тоном Теркин.

Но он не обнял ее, не привлек, не покрыл этих глаз, еще недавно прельщавших его, пылкими поцелуями.

Ее словам он не верил. Все это она говорила из одной своей гордости и ненавистного чувства к двоюродной сестре, ни в чем не повинной, искренно жалевшей ее; она ждала, чтобы он упал на колени и радостно воскликнул:

"Теперь нас никто не разлучит! Ты не можешь отказать мне!"

В груди у него не было порыва - одного, прямого и радостного. И она это тут только почуяла.

– Ты знаешь, как я с тобой прожила год! Добивалась я твоей женой быть? Мечтала об этом? Намекала хоть раз во весь год?

– Разве я говорю?

– И теперь мне не нужно... Я вольная птица. Кого хочу, того и люблю. Не забывай этого! Жизни не пожалею за любимого человека, но цепей мне не надо, ни подаяния, ни исполнения долга с твоей стороны. Долг-то ты исполнишь! Больше ведь ничего в таком браке и не будет... Я все уразумела, Вася: ты меня не любишь, как любил год назад... Не лги... Ни себе, ни мне... Но будь же ты настолько честен, чтоб не притворяться... Обид я не прощаю... Вот что...