Говард по сцене подошел ко мне довольно близко и – могу поклясться – долгие секунды смотрел только на меня.

Возможно, на семинарах для суперзвезд и для ведущих политиков их этому учат: «Как смотреть в толпу, чтобы каждый верил, что ты смотришь только на него?»

Две женщины – справа и слева от меня – истерически вопили: «Ховииии!» Глупые козы. Как будто они кому-то нужны! Я повернулась и посмотрела на воющую толпу. Все подпевали, обнимались, размахивали руками. Я представила себе, как стою на сцене в свете прожекторов, а они все взывают ко мне: «Куколка! Куколка!»

Да, я была бы хороша на сцене.

Тысячи людей раскачивались вправо, влево, вправо, влево. Как волнующееся море. Я тотчас обнаружила Филиппа. Единственный во всем зале, кто не двигался и стоял, скрестив на груди руки, – как учитель, дежурящий на перемене и присматривающий за учениками.

Я уверена, что господин Карпендэйл со своей теорией онанизма выразил сокровенные мысли множества мужчин. Странно, но женщины не столь беспечно относятся к этому способу самоудовлетворения живых объектов. Для женщин это всегда имеет определенное значение.

Ну, не знаю. Я читала, что в среднем женщины чаще обманывают своих мужей, чем те – жен. Это меня несколько обидело, потому что, по-видимому, меня эта тенденция не затронула. Я храню верность не из принципа, а скорее, из застенчивости – правда, результат в конце концов тот же самый.

Ну, ладно, я обманывала Хонку. Некоторых других тоже, но то было сто лет назад. Тогда я была еще юной, без признаков целлюлита и, надо добавить, менее взыскательной.

Я любила спать с мужчинами, которые были мне симпатичны. С такими, о которых можно думать хотя бы полчаса, что в принципе могла бы в них влюбиться. Но мне не часто попадаются мужчины, достойные моей влюбленности. Как и такие, относительно которых я при желании могла бы себе это внушить. И если встречаю такого, то спешу поскорее пойти на попятный, потому что не хочу, чтобы он думал, будто я нахожу его достойным любви.

Так что выходит, я храню верность, вовсе того не желая. Даже скучно. Нужно было попытаться изменить такое положение вещей. Научиться вести себя, как мужчина, – то есть как женщина без эмоций, к тому же с плохим характером. Обмануть, попользоваться и – бай-бай.

Теперь для измены, увы, слишком поздно. Я снова одинока. Но было бы смешно не найти никого, кем можно попользоваться.

Конечно, он не рассказал Ибо правды о том, что произошло на самом деле. Возможно, он и сам думает, что я устроила это помпезное шоу из-за неприятного вечера в Парижском баре. Он понятия ни о чем не имеет – а значит, не мучится угрызениями совести. Он не знает, что я все знаю. Он не знает, что я прослушала сообщение на его телефоне, а потом удалила его. Теоретически он знает, что у меня есть причина уйти от него, но не знает, что мне эта причина известна.

Узнает ли когда-нибудь? Только не от меня. Пусть всю жизнь спрашивает себя, что же произошло тем судьбоносным ранним утром.

Пусть себе верит, что я рассталась с ним, так и не узнав, что же за повод он мне предоставил. Пускай думает, что я просто его разлюбила. Да, это добавит мне плюсов. Куколка Штурм уходит, потому что хочет уйти. А не потому, что должна. Я победительница – хотя все потеряла. Но это Филиппу фон Бюлову знать необязательно. Я буду молчать, хотя это мне и не свойственно.

Хорошо бы сейчас с кем-нибудь поговорить. Позвонить Ибо я смогу теперь только поздно вечером, потому что кто знает, сколько еще Филипп будет сидеть в «Химмельрайхе» и отслеживать ее входящие звонки. Если бы мне не было все настолько безразлично, меня бы порадовало, что он приехал в Гамбург исключительно ради меня, чтобы наблюдать за моим кафе.

Вдруг он уже нанял частного детектива?

Или послал сообщения о розыске на музыкальные радиостанции? Он знает, что я не пропущу сообщения по радио. Вдруг он сейчас в моей квартире, лежит в моей постели и прижимает мою ночную рубашку к залитому слезами лицу?

Ах, черт, а убрала ли я из спальни этого милого дельфинчика Дидла перед отъездом в Берлин?

А может, Филипп как раз объезжает наши места?

Наши любимые и счастливые местечки.

Незаметный мостик через Альстер, где прошлым летом мы устроили потрясающий пикник, закончившийся тем, что какой-то лебедь-мизантроп решил ущипнуть меня за ногу, и мы сбежали.

Лесная чаща в Ниендорфском заповеднике, где, как нам казалось, никто нас не видит и только, одеваясь, мы обнаружили, что это не так.

Скамейка в парке Жениспарк, где мы проводили, бывало, целые вечера, читая друг другу вслух отрывки из любимых книжек.

Кафе «Ла Скала» в Эппендорфе, где милая официантка, не спрашивая, всегда подавала двойную порцию спагетти с соусом и оливковым маслом.

И, наконец, почтовый ящик, с которого все началось. Пара темных обгорелых пятен еще заметны под новой краской, а отверстие немного искривилось – как криво ухмыляющийся рот. На вторую годовщину мы туда вечером сходили.

Филипп принес шампанское, я бокалы. Мы чокнулись с почтовым ящиком нашей любви, и клянусь, я не сомневалась ни секунды в том, что у судьбы, которая свела нас вместе, намерения были самые лучшие. Я была уверена, что этот мужчина для меня. Совершенно уверена. Так же уверена, как и в свой восемнадцатый день рождения, когда в первый раз переступила порог казино и поставила сто марок на число восемнадцать.