Мне абсолютно ясно, что не стоит скрывать правду о своих сексуальных предпочтениях. Но обычно почему-то не решаюсь на это. Если быть совсем точной, я часто не успеваю вовремя объяснить партнеру, что мои сексуальные предпочтения в данный момент – вообще не иметь никакого секса. В моей жизни – признайтесь, вы тоже прошли через это – было бы меньше секса, но он был бы существенно лучше, следуй я естественным инстинктам, а не неестественному дружелюбию.

Например, мой опыт с Йоргом и наша с ним возня в спальном мешке. Мне было семнадцать, мы ездили на острова в Грецию. Позже был Дирк, потный электротехник, потом Маркус, супернежный ландшафтный архитектор. Все это мужчины, которые, можно сказать, дисквалифицировали сами себя задолго до полового акта. Своими невразумительными высказываниями типа: «Никто еще на меня не жаловался». Или кошмарной привычкой сморкаться на людях, как это делают футболисты: прижав палец к носу.

Наплевать и забыть, порой думала я, когда вообще ничего не получалось. Но не хочется быть невежливой. Особенно мне. В конце концов, именно женщины виноваты в том, что вокруг так много плохих любовников. Потому что мы редко осмеливаемся указать парням на их ошибки. Во всяком случае, я не завидую некоторым моим наследницам, а наоборот, хотела бы извиниться за плохо проделанную предварительную работу.

Но когда ему двадцать четыре, у него еще небольшой опыт, и поэтому он, может быть, и не сделает слишком больших ошибок. Надеюсь, что так. Кроме того, ведь я не собираюсь получать бездну удовольствия, я просто хочу отвлечься. Я читала, что идет мода на молодых любовников. Тогда нападение – лучшая защита.

«Скажи-ка, Оливер, правда, что у мужчин после двадцати одного снижается потенция?»

Оливер радостно смотрит на меня.

«Давай допьем бутылку на пляже. И ты получишь ответ».

«О'кей». Я намеренно не улыбаюсь. В моей новой жизни благосклонность нужно высказывать с достоинством.

Оливер делает знак Герберту, тот дружески кивает в ответ. Что возможно означает: «Ну ясно, малыш, все запишем на счет папочки».

Оливер подхватывает меня. Мы бредем по еще теплому песку. Марпл ворчит на море.

Оливер говорит: «Хочешь, я построю тебе замок на песке».

Я смеюсь, как будто мне семнадцать и я счастлива. Я тихо напеваю:

«Заезженная песня!»

Заезженная песня? Кровь стынет у меня в жилах.

«Это Айсефельд?»

Очень хорошо, бездна разверзлась. Бездна между поколениями. Замечаешь свой возраст, когда ты с мужчиной вспоминаешь одну и ту же мелодию, и при этом ты думаешь об оригинальном исполнении 1987 года, а он – о римейке 2000-го.

Опустим занавес.

Это не может быть правдой. Почему? Почему, черт возьми, со мной должны происходить такие вещи?

Я вспоминаю все те неприятные моменты, когда тщетно надеялась, что земля милостиво разверзнется подо мной.

Скольких людей я ненамеренно обидела?

Сколько дорогих вещей по ошибке испортила?

Сколькими анекдотами о себе я обогатила других людей?

Сколько еще шуток на мой счет звучит в теплых компаниях?

Как я могла хоть на секунду предположить, что мой разрыв с Филиппом произойдет без проблем? Ничто в моей жизни не происходит без проблем.

Даже обучение в школе. Я, как и все остальные, частенько плевалась из окна класса. Но лишь мой плевок – а надо добавить, что я была простужена, так что мой плевок был особенно обилен и липок, – только он угодил прямо в лоб директору, который как раз посмотрел наверх.

Когда я впервые в жизни решила сама покрасить волосы, мне пришлось четыре недели ходить в платке, потому что краска «поли-колор-зонненрефлексе» выглядела на мне как очень неудачное мелирование. Зеленый глянец окружал мою голову подобно сверкающему нимбу.

Когда я впервые по-настоящему целовалась, меня (что это было: сладкое шампанское или пиво?) вырвало.

На своей первой контрольной по математике я свалилась со стула, когда слишком отклонилась назад, чтобы списать у соседа сзади.

На конфирмации я подавилась облаткой и маме пришлось увести меня из церкви, а мне – специально приходить еще раз и принимать благословение отдельно.

Когда я впервые попала на музыкальный фестиваль под открытым небом, какие-то пьяные придурки наложили кучу, на которую, к сожалению, я и уселась.

После первого сексуального контакта мой партнер спросил меня, всегда ли я делаю это в чулках. С тех пор я брею ноги.

Чудо, что я вообще дожила до таких лет. Через сорок пять минут мне исполнится тридцать два. Может, мне раствориться в воздухе от стыда? Моя жизнь представляет собой буквально следующее:

Амелия куколка Штурм торчит перед чужой дверью с накрашенными губами и сандалиями в руке. Она снаружи, а ее лифчик и золотое колечко от Булгари – внутри: дверь закрыта, о том, чтобы позвонить, – нечего и думать. Рядом с ней сидит собака, которая выглядит очень озабоченной и тоже не знает точно, что с нею будет дальше. Слышны шаги. Куколка испуганно поднимает голову. Прятаться слишком поздно.