Шрифт:
Так вот, ежели сейчас (Петр проглотил горькую слюну) приступились подлинные московляне, сироты да холопы, к нему, к боярину, к немосковлянину, так неужто же сами собой и отступятся?
С чем их встречать? С кем? Со слобожанами? Да куда еще перекинутся слобожане! К нему ли? С посадскими? Много ль их? Да и верны ли?
С кем бы ни было — раздумывать недосуг: хоть с попом, хоть с пономарем, а с кем-то идти на них надо ж! Нельзя дожидаться, чтоб сами пришли. Так вот, с кем же все-таки идти-то? Ведь не с попом же, на самом-то деле!
Петр больше часа быстро ходил по клети из угла в угол, меняя время от времени углы: то из переднего в печной, то из заднего в бабий [53]
Потом вдруг стал замедлять шаг.
Потом остановился у садового окна.
Зеленые шарики на яблонях будто поналились за знойные-то дни… Побелей стали… Шарики, шарики… А местами и румянчик проступил — этакой слабенький, как у девчонки, что в девки глядит… А прясло-то стенное, видать, теплое от солнца. Бревна-то как порасщелились… где впрямки, где чуть свиляво… И слепни на них греются… А те, что помельче, с подобранными крылышками, верно, песьи мухи…
53
Углы комнаты носили в старину каждый свое название, соответствовавшее тому назначению, которое они имели в народном быту: налево от двери помещалась печь, и занятый ею угол назывался печным или стряпным; направо от двери ставился ларь, куда складывались упряжь и другие пожитки, и занятый этим ларем угол назывался задним или хозяйским; прилежащий к печному левый дальний угол назывался бабьим, потому что там работали обыкновенно женщины, а противолежащий печному правый дальний угол назывался передним, красным или святым: здесь висели или стояли на полочке иконы, под иконами, вдоль стен шли лавки, а перед лавками стоял стол.
Петр отвернулся от окна и медленно пошел к двери: ему показалось, что решение наконец найдено. Последнее, отчаянное, но из всех, пожалуй, наилучшее. Да другого, кажется, и нет.
Он приотворил дверь и крикнул, чтоб послали к нему оружничего.
Оружничего он спросил, проверял ли тот его, боярский, запас снаряда. Снарядом называлось оружие, которое боярин раздавал челяди, когда брал ее с собой в поход.
Оружничий ответил, что проверял.
— Давно ли?
— С месяц.
— Все цело?
— Цело.
— Исправно?
— Исправно.
— Не могли за месяц порастащить?
— Кто ж растащит?
— Мало ль кто!
— Некому. На запоре.
— Проверь до обеда еще. Да пересчитай на дворе челядь: одних мужиков. Баб нечего считать. Слышишь — до обеда.
— Проверю.
— А наперед сходи к посаднику да скажи, чтоб мигом ко мне шел. Слышишь — мигом. Построже скажи. Понял? И не уходи от него, покуда своими глазами не увидишь, что ко мне поплелся. Понял? Нипочем не уходи, что бы он тебе ни говорил, как бы ни лаялся. Понял?
— Как не понять?
— Ступай. Не мешкай.
IV
Посадник, здороваясь с Петром, отвел глаза в сторону.
Таким бешеным Петр его никогда еще не видывал. Вчерашнюю обиду на свата посадник перенес на Петра. Петр это предвидел. Он радовался его бешенству.
Он решил еще пуще его озлить: нажать, не жалеючи, на самое больное место.
Петр молча уставился на его кривые, немощные ноги. Посадник, чувствуя на себе его непристойно-наглый взор, упрямо смотрел в угол. Петр переводил взгляд с ног на глаза посадника, с глаз на ноги и продолжал молчать. Наконец выговорил, будто с участием:
— Ножки-то у тебя, видать, вовсе поучахли?
Жилы на висках у посадника вздулись так, что казалось — вот лопнут. Он, все не глядя на Петра, пробормотал очень тихим от негодования голосом (он был шепеляв):
— Зачем звал? О своих пожарах калякать?
— Нет, не о с в о и х пожарах. Мои ли, твои ли, про то еще как кто скажет.
Посадник, ничего не поняв, взглянул наконец на Петра.
— Как так "твои ли, мои ли"? — вымолвил он, чуя новую обиду. — Моих не бывало. Что городишь? Ежели не о пожарах, так о чем толковать?
Петр внимательно следил за лицом посадника, ловя себя на том, что радуется случаю выместить на ком-то хоть малую часть своего вчерашнего непоправимого бесчестья.
— Спрашиваешь, о чем толковать? — Петр помедлил и вдруг проговорил с той же, что и раньше, притворной участливостью: — О тебе толковать.
— Обо мне? Когда обо мне, так ко мне бы и шел.
— Нельзя к тебе: тайность. У тебя в стенах лишние бревна есть: услышат! А дело для т е б я такое…
— Какое т а к о е?
Петр опять помедлил, внимательно и мрачно глядя посаднику в глаза.
— Приметил ли вчера на пиру, — заговорил он, с особенной, неожиданной для самого себя выразительностью произнося каждое слово, — каким глазом смотрел на тебя мой сват, великий боярин?
— Каким глазом? На меня? На всех одним глазом смотрел.
— На всех одним, а на тебя особо, другим, — еще выразительнее сказал Петр. — Я бы того и не приметил, не до того было — гости, поминки, — кабы он сам…
— Что — он сам?
— Кабы он сам мне потом не сказал с глазу на глаз…
— Что сказал?