– Не скучно тебе одному? – спросила дочь.

– Когда идет работа, не бывает скучно.

– А когда не идет?

– Я все бросаю и еду к тебе, – улыбнулся он.

Огромная белая береза во дворе у Широковых впечаталась в густо-синее небо. Белое облако медленно наползало на трубу на крыше. А чуть выше облака летел на север клин гусей. Одна линия была ровной, а вторая – изломанной на конце. Тяжелые птицы медленно взмахивали крыльями. Если выйти на крыльцо, услышишь гортанный крик гусей.

– Ты обратил внимание, в печати, по телевидению – везде сейчас говорят о проблемах семьи, – продолжала Оля. – Дескать, нужно укреплять ее, больше заботиться о молодоженах, создавать им условия для нормальной семейной жизни. А то все стало у нас так легко и просто: поженились, родили ребенка и разошлись! Я не хочу, папа, чтобы мой ребенок воспитывался без отца.

– Еще замуж не вышла, а уже толкуешь о разводе! – подивился Вадим Федорович.

– Что Глебу нужно? Я! – заявила Оля. – Он, видите ли, без меня жить не может! Для него самое главное – это я, а не семья, дети… Проходит время, любовь проходит, и все меняется…

– Останови время, – вставил Вадим Федорович.

– Может, мне тоже нужно книги писать? – посмотрела на него дочь. – Слишком уж я все анализирую… По-видимому, нужно жить проще, папа? Ты прав, зачем загадывать на годы, когда вот сейчас все у нас и так хорошо. Он действительно меня очень любит…

– А ты?

– Я?

– Не увиливай! – сурово потребовал он.

– Не знаю, – опустила Оля пышноволосую голову, карие глаза ее стали несчастными. – Об этом я все время думаю. Даже в поезде… То Глеб мне кажется самым красивым, мужественным…

– Умным, – подсказал Вадим Федорович.

– Он не дурак, но нет в нем, папа, тонкости, чуткости, нежности… Как и все вы, мужчины, он убежден, что своим предложением осчастливил меня. Как же, решился на такой героический поступок! Предложил руку и сердце даме, а я, видишь ли, упираюсь, прошу подождать, хотя бы пока институт закончу. Он этого не понимает!.. Дай ему волю – заставит меня и театр бросить!

– Вот в чем собака зарыта! – рассмеялся Вадим Федорович. – Дать волю… С того самого момента, когда муж и жена начинают яростно бороться за первенство в доме, тогда и любовь умирает. Ты не захочешь ему уступить, он – тебе. А ты не очень-то покладистая девочка! И начнется многолетняя изнурительная борьба за главенство. Это при условии, что столкнулись два сильных характера. Если с сильным характером лишь он или она в семье, тогда проще. Она смотрит мужу в рот и молится на него, или он становится подкаблучником… Погоди, девочка! – Он внимательно посмотрел ей в глаза. – Тебя что пугает? То, что ты утратишь свою независимость? Свободу? Станешь примерной домохозяйкой, будешь нянчить детей, забудешь про театр?

– И это тоже, – призналась она.

– В кого же ты у нас уродилась, такая рассудочная? – покачал он головой. – Я женился, как говорится, в одночасье, потом еще два раза влюблялся и, честно говоря, никогда не думал, какое место займу я в семейной иерархии. Если так можно выразиться, мои чувства преобладали над разумом.

– Это плохо?

– Не знаю, – секунду помедлив, ответил он. – Любовь налетает на человека как смерч, тайфун! И уж тут не до рассуждений. Возможно, самое прекрасное в ней и есть именно безумие, страсть, самопожертвование. Когда думаешь не о себе, а о любимом человеке.

– А у меня все наоборот, – сказала Оля. – Я думаю о себе. Каково мне будет рядом с ним? Не разлюблю ли я его, еще не успев толком полюбить?..

– Если так можно выразиться, я сейчас живу у разбитого корыта, – заговорил отец. – Но я ни о чем не жалею. Все женщины, которых я любил, подарили мне счастье, радость, в конце концов – романы! И я не виню их, пожалуй, и себя не осуждаю: я всегда хотел иметь семью, но есть что-то во мне более сильное, чем любовь к женщине… Это, по-видимому, моя работа. А женщины по природе своей более ревнивы, чем мужчины. Никто не захотел делить меня с моей работой. Ведь можно быть рядом с любимым человеком и вместе с тем очень далеко…

– Мне этого не понять.

– Поймешь, когда станешь совсем взрослой, – улыбнулся Вадим Федорович.

– Иногда я кажусь сама себе старухой, – вздохнула Оля.

Они сидели за столом, пили из белых кружек крепко заваренный чай. В вазочке – вишневое варенье, в коробке – привезенное Олей печенье. На стене мерно тикали часы в деревянном футляре. С увеличенной, в рамке под стеклом, фотографии над столом на них смотрел дед Вадима Федоровича – Андрей Иванович Абросимов. Густые брови сурово насуплены, широкая, раздвоенная книзу борода спускается на могучую грудь, небольшие глаза прищурены.

– Значит, ты сбежала от Глеба? – поставив кружку, спросил Вадим Федорович.

– Сбежала? – сдвинула она тонкие черные брови. – Выходит, я его боюсь? Это новость!

– Мне Глеб нравится, – осторожно заговорил Вадим Федорович. – Он человек дела, способный конструктор, по-видимому, однолюб, порядочный человек. Чего еще надо? А каким будет мужем – это уж от тебя, дорогая, зависит. Он тебя любит, значит, и считаться с тобой будет. И потом, ты не из тех, кого можно поработить…

– А может, мне нравится быть рабыней, – уронила Оля, уткнувшись в кружку с чаем. Губы ее тронула легкая улыбка.