Так и случилось. Покатилось время с каждодневными попойками, избиением матери, пьяной руганью. Двое детей в страхе жались друг к дружке, забившись в темный угол. Колбаса теперь только снилась. Сердобольные соседки подкармливали отощавших детишек и шепотом переговаривались о возможном лишении родительских прав, но ничего не предпринимали для этого.

Единственное событие на целый месяц принесло передышку – переезд. Небольшой домик с просторным двором, садом и сараем принял семью из четырех человек, дом приобрел отец. На каждого приходилось по комнате! Павлик ошалело бродил по настоящему дворцу. На вопросы матери, откуда деньги, отец лишь посмеивался. Принялись красить и белить, пилить и строгать, мести и мыть. Три недели работ по благоустройству переменили и отношения в семье. Вновь одолевали мечты. Стелла мечтала посадить множество цветов, мама о модных кружевных занавесках, Павлик... был просто счастлив. Казалось, голод, страх и безнадежность остались на старой квартире.

Это только казалось. Все поползло по-старому, но теперь брат и сестра имели возможность закрыться у кого-нибудь в комнате, чаще у Стеллы, чтобы хоть не видеть пьяные разборки родителей. Отец приводил домой вульгарных женщин, мать скулила, а отца слышно не было. Чем могли помочь они со Стеллой? И росла у Павлика ненависть. Теперь он мечтал, чтобы папа умер. Да, да! Умер! А впервые взбунтовался Павел в тринадцать лет. Стелла училась на историческом, пропадала днями, а дома... Мальчик вступился за мать, не из храбрости вступился, им двигал страх: показалось, что отец убьет ее. Павел, толкнув его, закричал:

– Не смей!

Отец перенес кулаки на сына. Павел едва вырвался, заперся в сарае. Стелла пришла поздно, когда мать и отец спали... в одной постели! Они успели помириться! Павла просто распирала ненависть, лежа рядом с сестрой, шептал:

– Пусть он умрет. Я хочу, чтоб он умер.

Слезы бессилия катились по его щекам, а Стелла прижимала к себе замерзшего брата, целовала в голову и приговаривала:

– Спи, ангел мой, спи.

Они часто ложились вместе, накрывались одним одеялом, прислушиваясь к ругани и истеричным воплям, переговаривались и долго не засыпали. От друзей-однолеток Павел давно отказался, ведь друзья проводят много времени вместе, учат уроки, играют. Не мог он пригласить друзей домой, стеснялся, а значит, не надо друзей. Рос он замкнутым мальчиком, однако учился неплохо. Его единственным другом стала Стелла, ее он любил, ласку и участие видел только от нее. Мать жалел, но и только. Неожиданно свалилось новое несчастье: мать смертельно больна, рак легких. Слегла она как-то уж очень быстро, до этого никаких жалоб не было. Однажды, подняв ведро с водой у колонки во дворе, она охнула и осела.

– Ты чего, ма? – спросил Павлик, мастеривший скворечник по просьбе сестры.

– Как оторвалось что-то от сердца и вниз покатилось... – виновато ответила она, мать всегда говорила с виной в голосе.

Павел помог ей добраться до кровати, с которой мать больше не встала, она таяла, превращаясь в скелет, обтянутый кожей, иногда тихо плакала. Отец никак не отреагировал на приговор жене, лишь перебрался из спальни в свободную четвертую комнату. Больше мать не бил, вообще неделями не заходил навестить ее, женщин приводил чаще, и они оставались до утра. На негодования Стеллы мать смиренно отвечала:

– Сломался он, детка. Такое бывает с сильными людьми... Сломался.

Разве сильные ломаются? – не понимал Павел.

Воз домашних проблем лег на плечи Стеллы. Отец давал буквально копейки, да и то очень редко. Лекарства, еда, одежда... Как жить? Стелла устроилась работать ночным сторожем. У нее появились деньги, она стала модно одеваться и одевать брата. Особая блажь Стеллы – галстуки, она прямо-таки заставляла насильно Павла надевать их, сама отлично вязала узлы. Он чувствовал себя куклой в руках сестры, но ее внимание нравилось ему. Бывало, правда, Стелла появлялась дома с синяками и ссадинами. На все вопросы Павла у нее был готов ответ: поскользнулась, упала с лестницы, ударилась о дверцу такси, случайно... таких «случайностей» было довольно много, но Павел верил.

Мать умерла в страшных мучениях. Павел даже не плакал, когда слой земли накрывал мать... нет, женщину, которую он называл мамой. Отец окончательно слетел с катушек, пил, приводил мужиков и баб. Сальные шуточки в адрес Стеллы бесили Павла, он врезал замок в дверь комнаты сестры, а под матрац положил отточенный нож. Чаще ночевал у Стеллы, чувствуя себя уже ее защитником...

– Гарпун! – звал из кухни Петюн. – Кушать подано, садитесь жрать.

Павел закрыл спальню родителей, неуютную и мрачную. Свеча наплавила воска на пальцы, он, отделяя мягкую и теплую массу, сел за стол, в это время Петюн торжественно поставил литровую бутылку водки:

– Отметим прибытие?

– Что ж, можно.

Хлопнули по полстакана, жадно набросились на вареную колбасу, яичницу, рыбные консервы. Когда Петюн поднес бутылку к стакану Гарпуна вторично, тот прикрыл ладонью верх:

– Не буду, а ты как хочешь.

Петюн не настаивал, знал: Гарпуна лучше не злить. Свою соточку белобрысый Петюн проглотил и порядком захмелел, впрочем, ему не так уж много и надо. Откинувшись на спинку стула, раскрасневшийся Петюн спросил:

– Какие планы?

– Сначала попробую ногу подлечить.

– Дашь ломать?!

– Посмотрим.

Когда сняли гипс, выяснилось: нога срослась неверно. Предложили поломать и сращивать заново, иначе хромота на веки вечные останется. Гарпун был в ярости: чертовы костоправы издеваются! Неизвестно, что удержало его не сломать челюсть докторишке – пусть потом сращивает. Проклиная всех врачей подряд, Павел решился ехать домой и на месте думать, как быть дальше.

– Есть у меня выход на спецов, – сказал он, – надеюсь, один знакомый посодействует. Проконсультируюсь сначала, а тогда решу: ломать или хромать. А потом... потом завершить надо дело и получить гонорар. Хотя... это надо сделать в первую очередь... или одновременно.