– Дай мне, – потянулся за папиросой Павел.

– Не эту, – кинув ему дорогую пачку сигарет с фильтром, сказала: – Вот кури. А ты разве куришь?

– Пробовал.

Она была немного на взводе, девушку водило из стороны в сторону, глаза с поволокой. Павел приблизился к сестре, принюхиваясь, спросил:

– Ты пила?

– Нет, – рассмеялась она. – Не люблю пить. Так, устала очень, немного расслабилась...

Спрыгнув с подоконника, Стелла не устояла на ногах, неловко повалилась на брата, рассмеялась. Павел подхватил девушку на руки и застыл, так здорово было держать ее.

– Какой ты сильный, Павлуша... Ты самый лучший. Мне надо полежать... голова кругом... Не обращай внимания. Немного поспать... надо...

И у Павла пошла кругом голова. Положив сестру на кровать, сел рядом. Он всю ночь будет сидеть и смотреть на нее. Настольная лампа светила ей прямо в лицо, тени от ресниц падали на скулы...

Она тоже самая лучшая. Павел развернул абажур в сторону, чтоб яркий свет не бил в лицо сестре, в полумраке Стелла стала еще красивее. Такая длинная шея, плавно переходящая в плечи, только у его сестры. И белая кожа... Рука сама потянулась погладить шею, неосторожно задела халат, обнажив плечо и часть груди. В Павле проснулась нежность, он прикоснулся губами к шее, плечу... Пальцы сдвинули халат, осторожно потрогали грудь, а губы прижались к розовой точке... Стелла вроде спала, но вдруг выгнулась, глубоко вдохнула... Кажется, ей понравилось, – догадался Павел. Он гладил ее гладкое тело, бугорки грудей, забыв, что ласкает родную сестру. Незаметно для себя поцеловал ее в губы далеко не братским поцелуем... Что же Стелла? Ответила на поцелуй.

Как разделся, как оказался между двух ног... плохо помнил и потом, после всего. Его никто не учил технике любви, но, доверившись природе, Павел любил ее со знанием дела. А после небывалого восторга и сброшенного груза томления его поцелуи благодарности замирали на лице, шее и груди Стеллы.

Теперь у стенки спала она, а он с краю, как и подобает мужчине, обнимая свою женщину. У них есть общая тайна, которая возвышала его даже в собственных глазах, посеяв презрение к окружающим и, тем более, к сверстникам. Именно в ту ночь для Павла перестал существовать мир, он сочинял свой, отличный от окружающего, с родившейся тайной, куда никого, кроме Стеллы, не пустит.

Утром тяжелая голова Стеллы вмиг обрела ясность. Ее охватил ужас при виде брата, прильнувшего к ней. Что могло произойти между двумя голыми? Лишь одно. Ничего она не помнила, кокс да косячок вырубили ее напрочь. Бывает, на душе жутко, гадко, хочется забыться... Забылась!.. Ее охватил настоящий ужас.

– Как ты посмел! Как ты мог! – трясла она Павла за плечи.

Он одним движением положил ее на лопатки, оказавшись сверху.

– Ты этого хотела, – уверенно сказал он.

– Я спала, а ты... ты... посмел... – зверела Стелла. – Это насилие. Ты изнасиловал родную сестру!

Но ее ангел, которого она охраняла от всего дурного, переменился, став другим, еще она не знала – каким, но другим.

– Стелла, я не насиловал тебя, – целовал он ее лицо в слезах. – Ты сама очень этого хотела. Мы любили по-настоящему.

– Пусти! Не смей больше... Я закричу!..

Близость обнаженной женщины, ее сопротивление, слабость и слезы, наконец, его превосходство в силе, вызвали новое желание. Не нежность вчерашнего вечера сопровождала действия Павла, а страсть. Стелла брыкалась, а он целовал ее, пока она не выбилась из сил. Подчиняя ее, Павел шептал:

– Я люблю тебя, Стелла... Пожалуйста... Я так хочу тебя... Пожалуйста, Стелла... – Она только охнула, почувствовав Павла в себе. – Мы вместе... Спасибо, Стелла... Родная, любимая... Спасибо...

Она думала только о пороке, но в какой-то момент отчаяние и ужас перемешались, отступили, и появилась усталость, за усталостью равнодушие. А из уст Павла вырывались приглушенные стоны, ласковые слова обрывались на полуслове и... порочное тело Стеллы ответило на любовь брата...

Слишком потрясена была она, произошло что-то страшное, не укладывающееся в сознании, подавившее волю и уничтожившее в ней нечто очень важное, но пока неопределенное, чему она не находила названия, а лишь все больше путалась и внутренне сжималась от неясных предчувствий и ужаса. Лежали молча. Наконец Стелла сказала, приподнимаясь:

– Тебе в школу давно пора.

– Полежим еще немножко?

Он вернул назад сестру, которая покорно подчинилась его рукам.

– Это грех, – произнесла она через паузу.

– Что?

– Это большой и страшный грех.

– Разве тебе было плохо? Я видел, ты тоже получила...

– Как раз это и плохо. Мы не должны были. Когда человек жил в пещере и начал немного соображать, первое табу наложил на родственные связи, – говорила она, как сомнамбула. – Близость между родными запретили.

– И никто никогда этого не делал?

– Кажется, только фараоны... Но они производили на свет уродов, их дети несли наказание за их грех. Такие связи называют кровосмешением... инцест.

– Только фараоны? Значит, сейчас тоже это делают. Делают и скрывают. Мы тоже будем скрывать.

– Мы не будем больше так делать, – твердо сказала Стелла и встала.

Она готовила завтрак, он одевался, всматриваясь в свое зеркальное отражение. Подняв указательный палец, Павел предупредил самого себя: