– Все ты маешься, все ночами сидишь, – проворчал Левка на лежаке.

– А ты чего не спишь?

– Тоска душу точит, вот и не сплю.

– И у меня тоска.

Снова судьба свела его с Левкой с постоялого двора. Но теперь свела далеко от того места, где они встречались, – в Сибири. Левка попал на каторжные работы, бежал, чуть не замерз недалеко от избы Абрама, арап его и обнаружил да в дом приволок. Жил он у Абрама уже неделю. Левка пристально изучал своего спасителя, делал он это часто, словно понять силился некую тайну в арапе, затем заговорил:

– Ты, Абрам Петрович, разве не ведаешь, чего бывает с теми, кто беглых каторжан укрывает?

– Ты меня уж не раз сие спрашивал.

– Так об чем тогда спросить?

– Ни о чем. Спи.

Левка помолчал некоторое время, слушая вьюгу.

– Ну, а все же, – заговорил Левка, видимо, хотел занять разговором угрюмого Абрама, – вдруг про меня узнают, что тогда? Тебе же плохо придется. – Мне все равно.

– Неужто не боишься? – И Левка сел.

Абрам уставился на него, глядел сквозь, думая о своем. «Да, человек боится, – думал он, – но боится, когда у него есть что отнять. Что можно отнять у меня? Я потерял все. Впрочем, есть еще жизнь...»

После смерти Петра уж очень скоро переменилась судьба арапа. Какое-то время он был приставлен в учителя к внуку Великого Петра, сдружился с подростком. Но умерла и Екатерина, а власть каким-то образом попала в руки Меншикова. Абрам не раз был свидетелем его унижения Петром, ко всем своим недостаткам арап имел влияние на Петра второго, являлся человеком удачливым и образованным. Этого было достаточно, чтобы Меншиков его терпеть не мог и под благовидным предлогом отправил Абрама на восточные границы:

– А вы, Абрам Петрович, поезжайте в Сибирь, – сказал он с унизительным внешним превосходством. – Да, не забудьте измерить Великую Китайскую стену – это мое вам задание...

Абрам, бросив перо в стену, сквозь зубы процедил:

– Проныра! Мерзавец!

– Чего? – встрепенулся Левка.

– Так, я не тебе, – заходил по избе Абрам. – Мне, Левка, бояться нечего. У меня осталась только жизнь, да она мне здесь не нужна.

– Вот гляжу я на тебя и диву даюсь. Ну, я, понятное дело, за что в Сибирь угодил. Захотел за раз нажиться, убил человека. Мне наказание положено. А за что тебя, Абрам Петрович, со мною на одну ступеньку поставили? За что тебя в Сибирь спровадили? Ты ж тоже свободы не имеешь, как я погляжу. Так за что тебя сюда?

«Действительно, а чем я отличаюсь от каторжника? – сам удивился Абрам. – Шагу без ведома ступить не имею права. Три года под неусыпным наблюдением... Три года! Ссылка».

– Я при деле в Сибири, – ответил он Левке. – Да и переведут меня скоро. Приезжал Рагузинский для переговоров с Китаем, обещал посодействовать.

– И когда ж он был?

– Год назад.

– Долгонько, – почесал в затылке Левка, затем взглянул из-под насупленных бровей на Абрама и с жалостью сказал: – Для такого человека, как ты, Сибирь место гиблое. Что ж он не поторопится подмочь-то тебе?

– А вишь, чего за окном делается? Дороги замело – не проехать, не пройти. Весны надо ждать, весны...

Надежда... Она постепенно покидала его, Абрам сам не верил в то, что говорил. Он вернулся к чертежам на столе.

– Ты-то, Левка, дальше что надумал делать?

– А хочь в Китай подамся! Там, сказывают, тепло, зимы нету, а мужицкая сила везде надобна.

Послушали вьюгу. Сквозь ее злобные завывания Абрам услышал издалека нечто похожее на музыку, потянуло теплом и красками, которыми рисовалась Франция. Зачем он уехал тогда? Левка, ложась и накрываясь тулупом, произнес:

– Ишь, завывает... Туго нынче путнику одинокому на дороге.

– Туго, не приведи господь.

И он, Абрам, одинокий путник, в пустыне из снега и тайги... И ему трудно, ах, как трудно, до отчаяния доходило, когда хотелось с жизнью расстаться. Где справедливость? Где она?

– Айда со мной, Абрам Петрович, в Китай? – вдруг приподнялся на локте Левка. – А? Вдвоем сподручней.

– Нет, Левка, я буду ждать весны. Рагузинский обещал...