Возможно, громадное сверкающее пространство освещалось и электричеством, но в первую очередь внимание привлекали сотни свечей. В их фантасмагорическом свете стены и потолочные балки „Королевского дуба", казалось, отступали в тень, цветы плыли в коралловом море, мужчины и женщины выглядели преображенными и волшебными, как актеры, как видения, как короли.

— Бог мой, это похоже на сцену бала из „Унесенных ветром", — заметила я, стоя в очереди, чтобы поприветствовать Клэя и Дэйзи. — Или, может быть, из „Маски красной смерти". [80] В любом случае что-то такое, чего я никогда не забуду. Трудно поверить, что подобное еще существует в двадцатом веке. А тем более в то, что празднество происходит ежегодно.

— Да, и вправду что-то особенное, — согласился Картер. В его голосе звучала гордость, будто именно он устроил все это вплоть до последнего цветочного лепестка, и устроил исключительно для меня. — Каждый раз, когда Юг вызывает у меня отвращение и я бываю сыт им по горло и чувствую себя так, что просто хочу повернуться к нему спиной и убраться от всего этого разложения и бестолковости, я вспоминаю о январской ночи в „Королевском дубе". Это самое лучшее, что есть и что было на Юге, и я не думаю, что нам удастся вновь достичь подобного, независимо от того, какие чудеса из пластика принесет нам промышленность.

Мы подошли к хозяевам вечера. Клэй и Чип тепло расцеловали меня, а Дэйзи и Люси разразились восклицаниями по поводу моего черного атласного платья декольте. „Уж точно лакомый кусочек", — прошипел мокрыми губами в мое ухо Чип, подтверждая свои слова змееподобным движением языка. Мы вошли в танцевальный зал.

Оркестр играл тему из „Мулен Руж", Картер подхватил меня, вовлекая в танец. Мимо в вихре пронеслись и помахали нам Тиш и Чарли, Марджори и Уинн Чепин и еще дюжина знакомых из пэмбертонского светского общества, с которыми мы встречались на вечерах в этом сверкающем месяце. Вслед за ними появились другие люди — в зале к этому времени было по меньшей мере две сотни гостей и около сотни ожидали в приемной очереди.

Я подумала о сентябрьском дне, когда я стояла в этой же комнате, зашторенной и полутемной, обставленной старой семейной мебелью, и чувствовала себя опустошенной и почти больной от страха, что мне придется выйти на освещенную солнцем веранду, заполненную совершенно незнакомыми мне людьми. Я подумала о доброте Клэя и Тиш и быстрой, неожиданной теплоте людей, которым меня представили в тот день. Теперь они были моими друзьями или, по крайней мере, добрыми знакомыми; а до окончания этого года они станут близкими мне людьми. Время, казалось, растянулось, мерцающее, как свет свечей. У меня кружилась голова от музыки, танцев и ощущения, что время захватило меня в свои объятия. Я подумала о Томе Дэбни, о его смеющемся смуглом лице, о его голосе („О Господи, вас на самом деле зовут Диана?") и о тепле его рук, когда он дотронулся до моих пальцев в знак приветствия в день барбекю. И я вспомнила о его появлении тем ранним утром под Королевским дубом, о голом смуглом человеке в пятнистом свете солнца, стоящем на коленях перед мертвым оленем.

Мое сердце вздрогнуло, как попавший в силки ястреб, и я затолкнула мысль о Томе в дальний тайник в самом центре моего существа, где я хранила образ этого человека со дня Нового года. Я хоронила его под весом Картера каждый раз, когда мы занимались любовью. Я чувствовала, что еще один плотный слой ложится на то место, где находится тайник. Скоро его вообще нельзя будет откопать; к весне он исчезнет, а к концу года все станет так, как прежде, будто тайника никогда и не существовало. Я обвила руки вокруг шеи Картера, как было модно, когда Тиш и я обучались с Эмори. Он прижал меня плотнее и поцеловал в висок.

„Всегда, когда мы целуемся, я беспокоюсь и задаюсь вопросами, — пела сопрано, приглашенная из Атланты. — Твои губы могут быть близко, но где твое сердце?"

Я выпила очень много шампанского, протанцевала подряд все танцы с Картером и со всеми, кто приглашал меня, много смеялась и флиртовала так, как не флиртовала еще до знакомства с Крисом Колхауном, все те далекие годы. Иногда я подпевала оркестру. Глаза и улыбки следовали за мной и за Картером по всей гостиной.

— Ты паришь сегодня, как воздушный змей, — улыбнулся Картер. — И я не думаю, что только от шампанского. Что с тобой сегодня?

— Я счастлива, — сказала я. — Мне кажется, я хорошо выгляжу, я думаю, что все здесь просто чудесны, и я уверена, что это самый элегантный вечер, на каком я когда-либо была. Ты выглядишь, как посол в Монако, в этом смокинге. И я думаю, что хочу еще бокал шампанского.

Картер подхватил бокал с проносимого мимо подноса.

— Еще один, а потом для тебя только имбирный эль, мой черничный друг. Завтра твоя голова будет похожа на воздушный шар.

— Никакого завтра нет, — пропела я. — Есть только сегодня.

— Ну, если ты так хочешь, — пожал плечами Картер, снисходительно улыбаясь, однако в его голосе чувствовалось беспокойство. — Сходи наверх, Энди, и поправь губную помаду. Ты выглядишь так, будто обнималась на заднем сиденье автобуса с целой футбольной командой.

— Да, так я и сделаю, — ответила я и направилась вверх по лестнице в спальню на втором этаже, которую помнила с того времени, когда Тиш привезла мне чистую одежду после охоты. Я улыбалась, мне улыбались, пока я шла через гостиную, я приветствовала знакомых, они приветствовали меня. На лестничной площадке я на мгновение обернулась, посмотрела вниз на водоворот толпы и подумала не без сентиментальности, вызванной шампанским: „Это близкие мне люди".