В его голосе не было горечи, наоборот, слышалась — и это было неприятно — какая-то вялость.

— Значит, вот чем ты занимаешься, когда уходишь в леса, — решила я.

— Отчасти, — подтвердил он. — Иногда я ухожу, чтобы произвести очищение. Или ищу то, о чем нужно позаботиться: больных или раненых животных, погибших рыб и тому подобное. Я просто обследую свою собственную землю вниз и вверх по реке и ручью. Скретч заботится о плантации „Королевский дуб". Я не хожу на ту территорию. И я не хожу на земли завода.

— Иногда мне кажется, что ты схвачен здесь между Сциллой и Харибдой, — заметил Мартин. — Ты не бываешь на плантации и не наведываешься на территорию „Биг Сильвер". Ты втиснут между ними, как кусок ветчины в сандвич.

— Диву даюсь, как они — заборы, значит — не доводят тебя до помешательства, — проговорил Скретч. — Тот, что вверху, где компания по заготовке леса находится, на участке „Королевского дуба"… о, как я взгляну на этот забор, меня чуть не выворачивает. Я писаю на него, как только удобный случай подвернется, но я не собираюсь к нему прикасаться.

— Мне эти заборы безразличны, — пожал плечами Том. — Я знаю каждый дюйм обоих участков. Не они удерживают меня от посещений.

— Но что-то удерживает? — поинтересовался Мартин.

— Да, но не заборы. А вонь. Один участок воняет целлюлозным заводом, а другой — смертью. Ну, народ, пошли. Обед подан, это довольно приятное небольшое угощение, не подумайте, что я хвастаюсь. Я трудился, как раб, в жаркой кухне несколько часов, пока готовил его.

После ухода Мартина, Риза и Скретча мы сидели у камина, пили бренди и молча смотрели друг на друга. Том не прикасался ко мне, а я не подвигалась к нему.

В его глазах отражалась напряженная работа мысли; не знаю, видел ли он что-то в моих глазах.

В конце концов Том обратился ко мне:

— Тебе будет трудно после того, что ты узнала?

— Честно говоря, не знаю. Если бы ты спросил меня об этом до того, как все произошло, я бы ответила, что сейчас звонила бы в полицию или хорошему психиатру. Но теперь я сама как бы являюсь частью того, что случилось, и я не чувствую себя помешанной. Просто… потрясенной.

— Да, конечно, довольно солидная штука, чтобы ее как следует понять. Мы сами пришли к ней постепенно, а ты получила сразу всю информацию. Мы знаем, что это очень тяжело. Когда ты вернешься в Пэмбертон, ты, может быть, присоединишься к лагерю, который считает нас сдвинутыми, но здесь, вне города, наше поведение не кажется настолько уж странным. Мы думаем, если ты сочтешь такой образ действий возможным, то… примешь и поймешь нас. Мы не просим тебя верить, пока ты сама не придешь к вере. И мы знаем, что этого может никогда не произойти.

— Я думаю, что никогда бы не поняла и не приняла вас, если бы вы не были так чертовски правдоподобны, — ответила я. — Но вы… необычны… в некоторых отношениях. Вы — люди, с которыми я бы хотела быть знакома в любом месте и в любое время. Образованные люди. Уверена, что из вас только Скретч не имеет степени доктора философии.

— Скретч — лучший из нас, — заявил Том. — Он знает интуитивно больше, чем мы когда-либо узнаем. В другие времена он был бы королем. В этом нет никакого сомнения.

— Однако ты будешь следующим шаманом, — сказала я. Это слово смущало меня, но я не могла придумать ничего более подходящего.

— Только из-за отсутствия альтернативы. Выбор не очень велик. Прирожденные шаманы, как Скретч, появляются где-то раз в столетие. Я думаю, Хилари могла быть им.

— Том, уясни себе раз и навсегда, — отрезала я, наклонившись к нему. — Хилари не впутывай. Я не позволю, чтобы хоть одно слово было передано ей из того, что мы проделали сегодня. Если я обнаружу, что это было сделано, мы покинем вас в ту же минуту. Я — одно дело, она — совершенно другое. Дай мне обещание.

— Даю, оно твое, — сдержанно произнес Том. — В любом случае я никогда бы не посвятил ее в это без твоего разрешения. Но мне кажется, скоро ты обнаружишь, что нет необходимости говорить ей о наших делах. Она и так узнает, и ты не сможешь удержать ее от этого.

— Когда я увижу, что подобное происходит, я увезу ее, и мы никогда не вернемся, — натянуто заявила я.

— Ах, Диана, ты сама создаешь трудности, — устало протянул Том.

Некоторое время мы молчали, затем я проговорила, желая помириться:

— Ты не сказал мне, почему мы съели хлеб, соль и выпили вино, которые я принесла.

— Это священные символы ранних христиан, предназначенные благословить новый дом или новое начинание. Хотя, возможно, эти символы использовались и раньше.

— Вы предусматриваете все случаи, не так ли? — улыбнулась я.

— Зачем рисковать? — ответил Том улыбкой.

— Как ты нашел Скретча? Он работал на вашу семью?

— Скретч ни одного дня своей жизни ни на кого не работал. Возможно, вообще никогда не работал. Точка. Он всегда жил за счет лесов. Он может уйти на болота, не взяв с собой ничего, отсутствовать много дней и жить так хорошо, будто под боком у него супермаркет и мотель. Когда я был маленьким и только постигал разные вещи, я и тогда слышал, как мой отец и дядя Клэй говорили о нем всегда как о некоей легенде, но я не был знаком с ним до десятилетнего возраста, до тех пор, пока отец не построил здесь этот дом. Однажды утром Скретч просто появился из болот и заявил, что он пришел, чтобы следить за домом и лесом, пока нас не будет, а взамен хотел бы присутствовать на наших… учебных занятиях.