— То, что Хил нашла Скретча, было одним из величайших событий в ее жизни, — поделилась я с Томом воскресным утром в конце февраля, наблюдая, как девочка и старик растаяли на опушке леса точно так, как это делал Том: вначале они были там, а затем просто исчезли. — Думаю, это потому, что он как бы заменил ей деда. Нет никакого сомнения, что в тебе она видит отца. Деда она никогда не знала: отец Криса был больше похож на главного администратора, чем на родственника, а мой отец умер задолго до ее рождения. Он любил бы Хилари. Его пристрастие к выпивке не повлияло бы на чувства.

— Не знаю, что случилось со Скретчем, — ответил Том. — У него бессчетное количество внуков, и, насколько мне известно, они надоедают ему так, что он удирает в леса на целые дни. А Хилари, без сомнения, задела какую-то струну в его душе. Я благодарю Бога за это. Как бы я ни любил девчонку, все же еще больше я люблю иметь возможность делать и другие вещи.

— Какие, например?

Том провел меня к меховому покрывалу, разложенному перед огнем камина, расстегивая на ходу мою юбку.

— Например, это.

— Да? А еще что?

— Это.

— Да, конечно, это. И потом, может быть, даже?..

— Может быть, даже… это, это и это.

— Ах вот что! О да, это — больше всего. Да, именно это.

— Господи Боже, сколько шума от такой маленькой женщины, как ты, — проговорил Том, когда значительно позже, в полдень, мы лежали на солнце, слегка потея от жара умирающего огня намина. — Какие-нибудь путешествующие яппи на шоссе, возможно, слышали тебя и вызвали полицию по телефону из автомобиля. И Гарольд Тербиди прибудет сюда, чтобы выяснить, что здесь происходит, а затем возвратится и расскажет всему городу. И что потом будут говорить о тебе в клубах, моя гордая лисочка?

— Как раз то, что они уже говорят, — отозвалась я спокойно, уткнувшись в милую соленость между плечом и горлом Тома. Пульс его только теперь начал успокаиваться. — Что я приезжаю сюда, имею тебя в лесах и вою, как привидение. Не знаю насчет привидения, но наверняка они не думают, что я занимаюсь здесь сбором цветов для своего гербария, можешь в этом быть уверен.

— Ты так думаешь, или ты это знаешь?

— И то и другое. Я имею в виду, если они считают, что мы здесь, о Господи, практикуемся в черной магии, не нужно слишком напрягать воображение, чтобы добавить к этому сожительство „а натюрель". Кроме того, Тиш сообщила мне, что уже ходят сплетни. А ты полагал, что этого не будет?

— Я знал, что так будет. Вопрос в характере сплетен. Они настолько гадкие, что задевают тебя?

Я знала, что он имел в виду: заурядные ли это пересуды или серная кислота типа той, что применяет Пэт.

— Нет, пока не задевают, — ответила я. Так оно и было. Тиш однажды сказала мне:

— Я слышала в косметическом салоне, что ты, я цитирую: „позволяешь своему ребенку бегать, как дикарь, по лесам со старым негром, со старым гомиком и со старым пьяницей, а сама в это время занимаешься Бог знает чем с Томом Дэбни". Общий вывод склонялся к тому, что старый негр даже хуже, чем гомик, пьяница и Том Дэбни вместе взятые. Я заявила, что тогда все в порядке, потому что Скретча представили в голубом свете.

Я рассмеялась до слез.

— Я должна буду рассказать об этом Тому. Он мне заявил на днях о своей уверенности в том, что древние кельты раскрашивали себя голубой краской. Они это называли „вайда". [91] Скретч мог бы выглядеть очень интересным мужчиной, прямо как кельт.

Тиш тоже усмехнулась, но затем посерьезнела.

— Мне бы очень хотелось, чтобы ты была поосторожней. Ты можешь потерять больше, чем репутацию, о которой нисколько не беспокоишься.

— А что именно? Ты имеешь в виду мою работу? — скептически осведомилась я. — Ради Бога, Тиш, декан — один из той группы „подлецов", с которыми я кручусь. Кто в наши дни беспокоится о том, где я провожу время?

— Ты знаешь кто, и я не имею в виду Картера, — проговорила подруга. — Я знаю, что ему не все равно, но он не представляет для тебя угрозы. Ты знаешь, о ном я говорю. Энди, опасайся ее.

В те дни я очень редко видела Картера. Но время от времени я встречала его, проезжая в колледж на машине или поспешно выполняя разные субботние дела, прежде чем отправиться на Козий ручей. Когда мы встречались, Картер искренне улыбался и спокойно махал мне руной. Однажды во время остановки у светофора он показал мне, чтобы я опустила стекло машины, а когда я это сделала, бодро прокричал: „Ты слышала анекдот о слепой змее? Она изнасиловала канат", широко заулыбался и поехал дальше. Я улыбнулась ему вслед, но мои глаза защипали слезы. Я не видела его боли, но я не была настолько глупа, чтобы не понять, что мой уход нанес ему глубокую рану. Не думаю, что кто-нибудь заметит боль Картера. Три раза я видела его вместе с Пэт Дэбни. Она не улыбалась, а только спокойно и оценивающе смотрела на меня, а затем отворачивалась.

Я думала о Картере гораздо чаще, чем следовало. И всегда, когда я делала это, моя печаль и боль удивляли меня саму. Я не делилась с Томом своими размышлениями, но он и так все знал.

— Мне очень жаль, что так получилось с Картером, — однажды заметил Том. — Поверь, это так. Он хороший человек. Знаю, что ты тоже сожалеешь. Я только не знаю, насколько сильны твои чувства.

— Достаточно сильны, — ответила я. — Не жалею о том, что я здесь, не жалею о нас с тобой, но очень жалею о том, каким образом я сюда попала. Я никогда не хотела причинить Картеру боль.