– Я привыкла, – тихо-тихо сказала Юленька, мысленно обращаясь к блондинке Ольге. Пусть бы пришла скорее и остановила эту пытку. Но Ольга не шла, Павел Ильич замолкать не собирался, и оставалось лишь слушать да прислушиваться к ровному дыханию Ильи за спиной.

Хорошо, что он есть. Хорошо, что он рядом.

– Фото принесла. Ну… да, похожа на моих. Только что с этого-то? Что?

А ничего, наверное. Юленьке не нужны родители, точнее, были у нее, те, которые по праздникам и на Новый год, с подарками и шумом, исчезающие быстро, а после якобы в катастрофе погибшие.

Хорошо бы, чтоб на самом деле у них все было хорошо.

– Я женат. Двадцать лет почти как женат. У меня трое девочек…

– Четверо, – поправил Илья.

– Трое! Я не собираюсь их травмировать! Как и жену свою, она – замечательная женщина…

– Пойдем, Юль, – Илья подал руку, помогая выбраться из мягкого, но такого неустойчивого кресла.

– И мы со Стефой ясно договорились, что она не лезет в мою жизнь, а я не мешаю жить ей. По-моему, справедливо… и да, она настояла на анализе, я не стал перечить. Ты моя дочь. Что-нибудь изменилось?

Ничего, ровным счетом ничего, кроме вспыхнувшей и погасшей обиды: ему ведь на самом деле все равно, и никакой анализ не сделает Юленьку ближе, роднее.

– Чего хотела Стефания? – Юленька задала вопрос, не надеясь на ответ, более того, ей мучительно хотелось убраться отсюда, из стерильного пространства, в котором кондиционированный воздух был вычищен от ароматов.

– Хотела, чтобы я тебя признал. Хотела, чтобы я за тобой присмотрел. Я согласился стать одним из попечителей фонда.

– Даже так? – это уже Илья, человек-рыба, не позволяющий упасть и пропасть, надежный и спокойный. Может, и вправду замуж за него пойти? Дашка обрадовалась бы… или не обрадовалась? Теперь-то Дашка, наверное, раскаивается, что познакомила с братом, ведь из-за Юленьки у него неприятности.

– Даже так. И мне не нужны ее деньги, у меня своих хватает. А ей не нужна нянька.

Больше говорить было не о чем, а предлог, чтобы уйти и не появляться, и тогда Юленька спросила то, о чем не должна была:

– А бабушка не говорила про Плеть?

– Плеть? Нет, – слишком быстрый ответ, и быстрое же прикосновение пальцев к уху, а потом к губам, словно Павел Ильич пытался запереть готовые вырваться слова.

– Говорила, – его ложь придала Юленьке злости. – Что именно она сказала?

– Господи, только не надо делать вид, что тебе интересен этот бред! Да ничего она…

– Что?

– Что если я осмелюсь воспользоваться ситуацией… Плеть Гекаты может и ожечь, а может…

– И хребет переломить.

– Вот именно, – он поднялся и, в два шага дойдя до двери, распахнул. – Только сказки все это. Бредни старухины… И не она говорила, Ксюха грозилась. Ксюха всем про Плеть рассказывала, что с помощью ее любого подчинить можно. Но ее не существует! Не может существовать! Да и деньги твои мне без надобности. Не такая уж я сволочь. Пойми, детка, все ошибаются! Все!

– До свидания. И… звони, если вдруг… – Юленька выскользнула в дверь и, стараясь не бежать, хотя очень и очень хотелось, дошла до двери. А за нею – солнце и пыльные шины, ограждающие бархатцы от ветра. Черный кот под лавкой и старая ива с искривленным стволом да тонкими ветвями до самой земли. И за крайним окном по-прежнему пышно цветет белая герань.

– Извини, – Илья заговорил первым. – Мне не следовало было тащить тебя сюда.

Нужно, пусть и больно, но нужно.

– Знаешь, а я на него не похожа, правда?

– Правда. Совсем не похожа. Кстати, готов поспорить, что, несмотря на всю любовь к жене, он с этой Ольгой спит…

– Зачем ты это сказал? – Юленька заглянула в глаза, в очередной раз поразившись, что могут быть такие, светлые-светлые, почти прозрачные, разве что с тонкой синей каемкой по радужке. – Думаешь, легче будет?

– Нет, не будет. Только все равно ведь спит. И про плеть слышал, и верит в нее… Кем была твоя бабка, Юля?

– Я не знаю! Не знаю я! Не смотри так, я правду говорю, я… я хочу домой.

Домой и запереться, спрятаться, снять, наконец, треклятых кукол и выбросить… Да, именно, она же ненавидела их, а значит… значит, будет такая вот смешная месть игрушкам.

Но отомстить не получилось: на пороге квартиры, перевязанная бечевкой, украшенная нелепым пластиковым бантом, стояла коробка.