Ну и глупости же! Впрочем, белый прямоугольничек визитки Магда не стала выбрасывать – спрятала в сумочку. И к Юленьке не пошла: вечером, сейчас Магда не способна к разговору.

Воздух в переулке пах дымом, асфальтом и котлетами, из приоткрытого окна доносилась мелодия. Город продолжал существовать в прежнем ритме. И Магда постепенно возвращалась в него.

Революция случилась неожиданно, во всяком случае, для меня, ибо имею предположение, что какие-то свидетельства скорых перемен имели место быть, но я их пропустил в обычном своем нежелании вникать в дела мирские.

Я бы, пожалуй, и о революции не узнал бы, когда б не Вецкий, Софья и люди в черных бушлатах, обосновавшиеся в клинике. Мне особенно один запомнился, краснолицый, упитанный, с виду похожий скорее на приказчика, нежели на военного, и по-приказчицки деловитый. Он выступал, умело пересыпая речь сложными словами, среди которых нашлось место и великой троице свободы, равенства и братства, и говорил столь складно, что я и сам едва ему не поверил.

И поверил бы, когда б не дар случайный, позволивший за человечьей рожей свиную харю разглядеть. Впрочем, я, как всегда, промолчал, страшась демонстрировать столь явные признаки ненормальности.

С другой стороны, наблюдая за этими людьми, что бесцеремонно, нагло вторглись в клинику, разрушив все, созданное за два года, я начал приходить к мысли, что обезумел мир, но не я.

Бушлаты были наглы и агрессивны, вооружены и опасны, готовы в малейшей неприятности узреть опасность для их «великого дела». Пожалуй, спроси я, в чем именно величие, вряд ли эти люди, одурманенные лозунгами и кровью, сумели бы ответить.

Но я не спрашивал, они не отвечали, Вецкий же не сопротивлялся разоренью. Напротив, он всячески повторял, что является человеком сочувствующим, готовым отдать последнее во имя революции.

И отдавал. Исчезли ковры из кабинетов, тульский самовар, фарфоровый сервиз, серебряные ложечки и пуховой платок одной из пациенток. Следом ушло и каракулевое пальто Вецкого, и Софьин салоп, неосмотрительно надетый по холодной погоде, и щегольская шубка одной из сестер милосердия.

Не стало ни чая, ни сахара, ни круп, ни муки, ни даже толстого желтого сала, запасы которого прежде виделись мне неисчерпаемыми. Голод поселился в клинике, а с ним и ветер, изморозь на окнах, не снаружи, но изнутри, и не только на стекле – инеем покрывалась мебель и уцелевшие картины на стенах, иней оседал на полу, превращая его в каток, и на печных изразцах, что и вовсе казалось мне невозможным.

– Спокойнее, Егор Ильич, спокойнее, умоляю вас, – каждый день Вецкий начинал с этой молитвы, в каковой в зависимости от настроения его мне чудились то ноты тщательно скрываемой ненависти, то страха, скрываемого столь же тщательно, как и ненависть. – Их сейчас власть! Их сила! Нам не справиться, нам бы уцелеть… Плебейство!

Это слово он не произносил вслух, однако я все же слышал его, видел его, и презрение, и обреченность, и боль от гибнущей мечты.

– Товарищи знают, что делают, – твердила Софья, согревая руки дыханием. – Товарищи стараются во благо нового мира!

Она-то в это верила, и разрушать ее веру было бы жестоко, оттого молчал я.

А о мире говорили много, и о том, новом, который непременно наступит вместе со всеобщим благом, и о нынешнем, скором, что должен остановить великую войну.

– Армия не может ждать дальше. Она разута, раздета и голодна. Надвигается зима. Солдаты изверились в лживые фразы буржуазных и оборонческих «патриотов», за спиною которых орудуют Родзянки. Солдаты требуют мира, потому что в мире для них единственное спасение. Нельзя испытывать без конца долготерпение армии. Что будет, если армия в припадке отчаяния бросится назад, в тыл? Тогда погибла революция. Спасение одно: предложение немедленного перемирия на всех фронтах! – читал с бумажки краснолицый, пыхтя и время от времени прикладываясь к стакану, в котором плескалась жидкость прозрачная, но не вода – спирт они тоже конфисковали во благо революционного комитета.

– Правительство Керенского есть правительство буржуазии. Вся его политика – против рабочих, солдат и крестьян. Это правительство губит страну. Оно травит рабочих, громит крестьян и доводит армию до последних пределов отчаяния! – надрывался он, и ветер, подхватывая обрывки слов, катил их по пустым коридорам, примораживая к полу. – Народ должен быть спасен от гибели. Революция должна быть доведена до конца…

Грозил небесам поднятый кулак, надрывались глотки в бессильном гневе, назывались имена, незнакомые мне совершенно, но, верно, важные?

Троцкий, Керенский, Родзянки, Чернов и Скобелев, и все чаще – Ленин… Мне они были безразличны, а вот Вецкий слушал внимательно, Вецкий приспосабливался, и разве можно было его винить?

– Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов имеет четкую программу! Вся власть Советам – в центре и на местах! Немедленное перемирие на всех фронтах! Честный демократический мир народов! Помещичья земля – без выкупа – крестьянам! Рабочий контроль над производством! Честно созванное Учредительное собрание!