– Нет, – возразила Барбара, – просто трагедия Атлантиды, кажется, на вас серьезно подействовала.

– И вы даже не представляете как, – задумчиво сказал Дронго, – впрочем, я, кажется, становлюсь меланхоликом. В обществе красивой женщины рассуждаю о чем-то философски отвлеченном.

– Вы боитесь умереть? – спросила Барбара.

– Не знаю, – предельно искренне ответил Дронго. – Я просто об этом никогда не думал. Наверное, боюсь, но стараюсь об этом не думать. Как и большинство людей на земле.

– Большинство людей не имеют такой профессии. Я слышала, как мистер Якобсон рассказывал про вас Осинскому. Он называл вас лучшим в мире аналитиком, сравнивая ваш мозг с великолепным компьютером.

– Это просто свойство характера, – пошутил Дронго, – у каждого человека есть свои положительные моменты. Один обладает удивительным слухом, скажем, как маэстро Осинский. Другой имеет прекрасное обоняние, третий дегустирует вина, четвертый пишет стихи. Есть такие менеджеры, как Песах Якобсон, кажется, рожденные для этой деятельности. Я любитель разгадывать человеческие кроссворды. У меня это просто лучше получается. Вот и весь мой секрет. – К какой категории людей вы относите меня? – вдруг спросила Барбара.

Он на мгновение задумался.

– У вас настоящий женский дар утешения, – сказал Дронго, – и понимания. Это тоже редкий дар, он дается только настоящим женщинам. Может, поэтому вы бываете так нужны Джорджу Осинскому. Вам можно исповедоваться. Рядом с вами мужчина чувствует себя сильнее. И чище.

Она ничего не сказала, а подошедший официант уже расставлял на столике перед ними легкие закуски.

Еще через полчаса они поднимались по крутым и узким улочкам Монмартра на Пляс-де-Театр, туда, где было царство современных французских художников, их своеобразный мир, населенный единым братством людей, стремящихся остановить время, запечатлев его в красках.

Они шли молча. После разговора в ресторане между ними возникла какая-то связь, какой-то внутренний диалог, уже не требовавший лишней вибрации голосовых связок, внутренняя музыка их разговора продолжалась. На самой площади были расставлены картины десятков художников, предлагавших свои творения зачастую за символическую плату в сто или двести франков. У одной из картин они остановились. Это было небольшое полотно художника, решившего рассказать о дожде на Монмартре. Краски были смазаны, силуэты расплывчаты, человеческие фигурки очерчены зыбкими тенями, но все это создавало иллюзию неясного, символического, размытого города, словно снова и снова стираемого дождем и возникающего каждый раз в каком-то новом качестве. Дронго, не торгуясь, купил картину за полторы тысячи франков. Для Монмартра цена, превышающая триста долларов, была довольно высока. Но картина ему понравилась. Попросив художника упаковать ее, он коротко сказал Барбаре:

– Это для вас.

Она не удивилась, будто ожидала такого подарка. В отель они возвращались вечером, когда повсюду зажглись огни и Париж начал оживать: сонные клетки его организма начали пробуждаться, а блеклые краски дневного света уступали место неоновому великолепию вечернего города, так выгодно подчеркивая все его многочисленные достоинства.

Уже войдя в отель, они узнали, что Осинский и его многочисленные сопровождающие вернулись с прогулки полчаса назад. Барбара отправилась в свой номер, чтобы привести себя в порядок. Дронго, поднявшись к себе, разделся, принял душ и лишь затем позвонил Якобсону. Там никто не отвечал. Он не удивился. Якобсон был как нянька при Осинском, всегда в его апартаментах. Он набрал номер телефона апартаментов Осинского. Трубку снял Якобсон.

– Где вы были? – недовольно спросил Якобсон. – Я думал, что с вами что-то случилось. Могли бы оставить записку.

– Вы считаете это разумным объяснением вашего поступка? – вместо ответа перешел в нападение Дронго. – Кажется, мы можем расторгнуть наш контракт уже сегодня. Я не привык, чтобы мой подопечный сам решал вопросы своей безопасности.

– Вы ничего не поняли, – нервно заметил Якобсон, – спуститесь к нам, мы должны объясниться. Кстати, ужинать мы будем в номере. Барбаре я уже сказал об этом. Если хотите, можете быть четвертым.

Дронго, ничего не ответив, положил трубку. Достал из шкафа свой смокинг, в котором обычно появлялся на вечерних трапезах. «Интересно, что в этот раз придумает этот скользкий тип?» – думал он, затягивая на шее галстук-бабочку.

Вниз он спустился через десять минут. Как всегда, по лестнице, заодно проверяя наличие посторонних людей. У входа в номер стоял сотрудник службы безопасности отеля. Он не знал Дронго в лицо, и потому пришлось позвать Хуана, который вышел из апартаментов, подтверждая, что мистер Саундерс может войти.

Столик был накрыт, как обычно, в зале для гостей. Зал был выдержан в традиционном для апартаментов «Ритца» стиле барокко. Если номер Дронго можно было скорее отнести к образцам искусства ампира, то апартаменты, в которых остановился Осинский, были лучшим номером «Ритца», и здесь царило барокко. Изощренный стиль Людовика XIV, безупречные линии мраморных потолков, высокие колонны, насыщенное световыми эффектами пространство, и, наконец, светильники и кресла составляли в своем единстве необходимую гармонию, столь характерную для этого стиля.