— Не могу знать! — не воздержалась Серафима и передразнила его.

Карлик, с пылающими щеками, начал тереть суконкой ножик и, только что Серафима скрылась, плюнул опять на лезвие.

В окно гостиной Серафима увидала белый чепец и пелеринку Калерии. Та сидела боком у перил и читала, низко нагнув голову.

Не могла она не остановиться и не оглядеть Калерии.

Ничего не было ни в ее «мундире», ни в ее позе раздражающего, но всю ее поводило от этой "хлыстовской богородицы". Не верила она ни в ее святость, ни в ее знания, ни во что! Эта «черничка» торчит тут как живой укор. С ней надо объясняться, выставлять себя чуть не мошенницей, просить отсрочить возврат денег или клянчить: не поделится ли та с нею после того, как они с матерью уже похозяйничали на ее счет.

Вчера несколько раз на губах ее застывало начало разговора о деньгах, и так ничего и не вышло до возвращения Теркина из посада. Самая лучшая минута — теперь, но Василий Иваныч может прийти с прогулки… А при нем она ни под каким видом не станет продолжать такой разговор.

И где он застрял? Пожалуй, ходили вместе утром рано, пока она, "как простофиля", спала у себя.

Кровь заиграла на загорелых щеках Серафимы.

"Неужели он обманул ее и уже винился перед этой фальшивой девулей?"

— Давайте самовар! — крикнула она так, что Степанида услыхала и пошла прямо на террасу.

— А! Сима! С добрым утром!

Калерия встала и подошла поцеловать ее. стр.213

Привета "с добрым утром" она тоже не любила, находила его книжным, приторным.

— Спасибо! Извини. Я заспалась. Чай сейчас будем пить… Васи ждать не станем. Где-то он запропастился.

Калерия взглянула из-под тугого навеса своего белого чепца и спросила:

— Еще не вернулся Василий Иваныч из лесу?

— А ты его не видала?

Вопрос свой Серафима выговорила со страхом, как бы голос ее не выдал.

— Да мы утром походили вот тут. Я травок пособирала.

Василий Иваныч в ту сторону пошел… Так это давно было… в начале восьмого…

Глаза Калерии спокойно глядели на нее своими светлыми зрачками, и рот тихо улыбался.

Она не сочла нужным скрыть, что они виделись. Можно его только запутать, если он сам на это намекнет при Серафиме. О том, как он перед ней повинился, она не скажет, раз она дала ему слово, да и без всякого обещания не сделала бы этого. У него душа отличная, только соблазнов в его жизни много. Будет Серафима первая допрашивать ее об этом — она сумеет отклонить необходимость выдавать Василия Иваныча.

— А, вот что!

Горло у Серафимы сейчас же сдавило.

Подали самовар. Она заварила чай и нервно переставляла чашки.

— Какую это ты книжку читаешь, Калерия?

— Для тебя мало занятную. По медицинской части.

— Отчего же для меня незанятную? Ты меня такой дурой считаешь?

— Господь с тобой! А книжка-то специальная… по аптекарской части.

— Ну, ладно…

Голова Серафимы уже горела. Стало быть, они гуляли в лесу. Наверно, Вася не выдержал, размяк перед нею, бухнул ей про все, а после начал упрашивать, чтобы она все скрыла, не выдавала его.

Коли так было, она не будет унижаться, допрашивать: ни Калерию, ни его. Не хотел соблюсти свое достоинство, распустил нюни перед этой святошей — тем хуже для него. Но ее они не проведут. Она по стр.214 глазам его, по тону сейчас расчует: вышел ли между ними разговор о деньгах или нет.

— А! Вы здесь! — раздался голос Теркина сзади из гостиной.

"Не вернулся балконом, а дорогой, чтобы шито-крыто было", — быстро сообразила Серафима, неторопливо приподнялась и встретила его у дверей.

Он молча поцеловал ее в лоб.

"Покаялся!" — точно молотком ударило ее в темя.

— Вы с Калерией уже гуляли? — спросила она вслух, возвращаясь к столу.

Лица ее он не мог видеть. Голос не изменил ей. Теркин поглядел на Калерию и вмиг сообразил, что так лучше: значит, та на вопрос Серафимы ответила просто, что гуляла с ним по саду. Она ему дала честное слово не говорить о его признании. Он ей верил.

— Да, мы с Калерией Порфирьевной уже виделись.

Свободно протянул он ей руку, пожал и привел к столу.

Он это сказал также просто. Да и почему же ему бегать от Калерии? Серафима в собственном интересе должна воздержаться от всяких новых допытываний.

— Налей мне покрепче, Сима! — прибавил он другим тоном и снял с головы шляпу.

"Каялся, каялся!" — уверенно повторяла про себя Серафима, и ее руки вздрагивали, когда она наливала ему чай. Внутри у нее клокотало. Так бы она и разорвала на клочки эту Калерию!

Скажи та что-нибудь слащавое и ханжеское — она не выдержит, разразится.