Шрифт:
Ноздри вздрагивали, и в глазах заискрились огоньки.
Теркин косвенно взглянул на нее и зачуял возможность взрыва.
— Дивное какое утро!.. И в лесу благодать какая! Дух от сосен! Я в ту сторону, в крайний угол леса, прошел. Вы много трав понасбирали, Калерия
Порфирьевна?
— Нет, лень разобрала… Так захотелось побродить.
"Ну да, ну да, замазывайте, заметайте след! — думала
Серафима, продолжая разливать чай. — Стакнулись проводить меня, как полудурью. Не понимаю я!.."
Рука с чайником дрогнула у нее, и она пролила на поднос. стр.215
— Ах ты, Господи! — вырвалось у нее.
— Торопишься очень! — выговорил Теркин и усмехнулся.
— Хорошо, хорошо!
Серафима еле сдерживалась. Она была близка к истерическому припадку и закусывала себе губы, чтобы из ее горла не вылетел хохот или крик.
— А я должен в посад на целый день, — продолжал Теркин, прихлебывая чай.
— Дело? — спросила Калерия.
Она как будто не замечала нервности Серафимы.
— Да… Оно и кстати, Калерия Порфирьевна, вы с Симой побудете… Вам ведь обо многом есть перетолковать… Мне что же тут между вами торчать?
Можно бы этого и не говорить, но так вышло.
— Какие же у нас секреты? — возразила Серафима и поставила чайник на конфорку.
— Все, чай, есть!
Калерия обернула голову в сторону Теркина и тихо улыбнулась ему.
Этой улыбкой она как бы хотела сказать:
"Уж вы не смущайтесь, я вас не выдам".
Он допил свой стакан и начал прощаться с ними.
XIV
На дачу Теркин нарочно вернулся позднее.
Внизу уж не было света. На крыльцо выскочил Чурилин и в темноте подкатил как кубарь к крылу двухместного тильбюри, на котором Теркин ездил или один, или с кучером.
Он передал карлику разные пакеты и сам вскочил прямо на первую ступеньку подъезда.
— Калерия Порфирьевна почивают? — спросил он Чурилина.
— Так точно.
— И барыня также?
— И они у себя в спальне. Свету не видел сквозь ставни.
"Ну, и прекрасно", — подумал Теркин и приказал кучеру, вышедшему из ворот:
— Онисим! Подольше надо проваживать Зайчика. Он сильно упрел… стр.216
К себе он пришел задним крыльцом и отпустил Чурилина спать.
"Конечно, — думал он и дорогой и наверху, собираясь раздеваться, — они перетолковали, и Калерия не выдала меня".
Это его всего больше беспокоило. Неужели из трусости перед Серафимой? Разве он не господин своих поступков? Он не ее выдавал, а себя самого… Не может он умиляться тем, что она умоляла его не "срамить себя" перед Калерией… Это — женская высшая суетность… Он — ее возлюбленный и будет каяться девушке, которую она так ненавидит за то, что она выше ее.
"Да, выше", — подумал он совершенно отчетливо и не смутился таким приговором.
Перед ним встал облик Калерии в лесу, в белом, с рассыпавшимися по плечам золотистыми волосами. Глаза ее, ясные и кроткие, проникают в душу. В ней особенная красота, не "не плотская", не та, чт/о мечется и туманит, как дурман, в Серафиме.
"Дурманит?" — и этого он не скажет теперь по прошествии года.
Вдруг ему послышались шаги на нижней площадке, под лестницей.
"Так и есть! Она!"
Теркин стал все сбрасывать с себя поспешно и тотчас же лег в постель.
Только что он прикрылся одеялом, дверь приотворили.
— Это ты? — выговорил он как можно тише.
— Я!.. — откликнулась Серафима и вошла в комнату твердой поступью, шурша пеньюаром.
— Ты еще не ложилась? — спросил он и повернул голову в ее сторону.
— Ко мне не рассудил вернуться, — начала она возбужденно и так строго, как никогда еще не говорила с ним. — Боишься Калерии Порфирьевны? Не хочешь ее девичьей скромности смущать… Не нынче завтра пойдешь и в этом исповедоваться!..
— Сима!
Он больше ничего не прибавил к этому возгласу.
— Что ж! — Серафима сразу села на край постели в ногах. — Что ж, ты небось станешь запираться, скажешь, что между вами сегодня утром никакого разговора не вышло, что ты не покаялся ей?.. Я, ты стр.217 знаешь, ни в одном слове, ни в одном помышлении перед тобой неповинна. Не скрыла вот с эстолько! — и она показала на палец. — А тебе лгать пристало? Кому?
Мне!.. Господи! Я на него молюсь из глупейшей любви, чтобы не терпеть за него, не за себя, унижения, чуть не в ногах валялась перед ним, а он, изволите видеть, не мог устоять перед той Христовой невестой, распустил нюни, все ей на ладонке выложил, поди, на коленях валялся: простите, мол, меня, окаянного, я — соучастник в преступлении Серафимы, я — вор, я — такой- сякой!.. Идиотство какое и подлость…