Минуя витрины роскошных магазинов, Беловеский вышел на торгово-ремесленную часть Бродвея и наконец разыскал нужную вывеску: на черной дощечке белыми буквами рядом с иероглифами было выведено по-английски: «А. Кан, портной».

В большой комнате стрекотали две ножные швейные машины. За столами-верстаками согнулись над шитьем подмастерья и ученики. В комнате было душно, yо работавшие, казалось, этого не замечали.

Мистер Кан, хозяин мастерской (он же закройщик), худощав, лыс, средних лет, бегло объясняется по-английски. Ему не пришлось растолковывать, из каких предметов состоит форма русского матроса. У него нашелся альбом с формами флотов всех стран. Кроме того, он предъявил Беловескому образцы и расценки имевшихся на рынке материй. Штурман выбрал добротные материалы и попросил подсчитать стоимость комплекта. Цена по владивостокским масштабам оказалась весьма низкой. Срок готовности – тоже необычным: мистер Кан обязался послезавтра утром доставить на корабль шестьдесят комплектов рабочего платья и шестьдесят комплектов летнего обмундирования. Весь заказ будет выполнен в течение недели. Оставалось отправиться с мистером Каном к командиру для подписания договора и вручения задатка.

Клюсс и Купцов остановились в недорогой, но приличной гостинице «Савойя-отель». Ознакомившись с условиями заказа, командир подписал договор, уплатил задаток и отпустил портного. Приближался вечер.

Беловеский стал собираться в обратный путь, но Клюсс предложил ему пойти на спектакль приехавшей из Владивостока русской опереточной труппы, переночевать в отеле и вернуться в Вузунг с первым утренним поездом.

Ставили «Риголетто». Таинственный полусвет рампы, яркие, сменяющие друг друга сцены, выразительность с детства знакомых мелодий, наполненный смокингами и декольтированными туалетами зал казались Беловескому каким-то волшебным сном. Ещё прошлой ночью он стоял на качавшейся палубе, кругом во тьме была морская ширь, ветер свистел в снастях, а глаза искали на горизонте огни встречных судов. И вдруг огромный шумный город с тысячами соблазнов, тенистые асфальтированные аллеи, утопающие в зелени уютные особняки, Женщины, кажущиеся прекрасными и нежными. Музыка временами уносила его мысли в мир грез.

После спектакля командир и штурман сидели за одним столом с артистами, среди которых у Клюсса оказались знакомые. Беловеского посадили между Машир, артисткой, игравшей Джильду, и костюмершей, смуглой блондинкой с большими черными глазами. Вскоре он забыл обо всём, кроме своих очаровательных соседок. Время летело быстро. Когда встали из-за стола, пора было уже ехать на вокзал.

37

Военный комиссар «Адмирала Завойко» нервно ходил по шканцам. Из открытого светового люка кают-компании доносился звон посуды. Близился час обеда, вестовые накрывали на стол. Из машины слышалось шипение пара и голос распоряжавшегося старшего механика.

«Прогревают машину», – подумал Павловский. Якум, командир и штурман ещё вчера уехали в Шанхай. Утром зачем-то приезжал Тирбах и минут пятнадцать сидел в каюте старшего офицера. После его отъезда Нифонтов, ничего не сказав Павловскому, приказал готовить машину. Не намерен ли он увести корабль во Владивосток? Угля, правда, маловато, но рядом в Нагасаки белогвардейское посыльное судно «Патрокл». Возможно, оно уже вышло навстречу, ведь Тирбах мог ему телеграфировать. Как же тогда поступить ему, военному комиссару, на которого ложится вся ответственность?.. Придется с боцманом, котельным механиком и той частью команды, которая к ним примкнет, помешать старшему офицеру сняться с якоря… А если его не послушают?..

Из тяжелого раздумья его вывел крик сигнальщика:

– Товарищ вахтенный начальник! К нам катер!

На баке подходившего портового катера Павловский с облегчением увидел штурмана в мешковатом штатском костюме и, лишь только тот вступил на палубу, позвал его на шканцы.

– Где командир?

Беловеский смотрел с удивлением:

– К вечеру вернется. А что?

Павловский нахмурил брови:

– На судне что-то готовится. Утром к Нифонтову приезжал Тирбах. После этого старший офицер приказал готовить машину. Я опасаюсь, не скрывается ли за этим попытка угнать корабль во Владивосток…

С удивленной улыбкой штурман покачал головой.

– Тирбах приезжал для того, чтобы попросить нас отойти от входа в фарватер. Скоро начнется выход из Ванпу американских эскадренных миноносцев, мы им можем помешать.

Павловский понял, что попал в неловкое положение, но сдаваться сразу не хотел:

– Разве американцы не могут обойти нас стороной?

С ноткой снисходительности штурман объяснил:

– Видите ли, здесь, в международном порту, свои законы. Если мы сами не переменим места, нас отбуксируют, а в газетах напишут, что, едва русский корабль пришел в Вузунг, на нем взбунтовалась команда…

Павловский покраснел и, заметно смягчая тон, ответил:

– Если это только для перемены места, Нифонтов обязан был меня предупредить…

С раздражением он думал, что не следовало командиру в первый же день покидать корабль на заграничном рейде и вместе с Якумом ночевать где-то на берегу.

Из машинного люка раздалось громкое шипение. Беловеский заторопился:

– Ну, мне пора, товарищ комиссар, пойду доложиться старшему офицеру. – И он исчез.

Павловский хотел попросить штурмана никому не рассказывать об их разговоре, но удержался. Постепенно он успокоился, но обида на старшего офицера, поставившего его в смешное положение, не проходила.

Услышав сигнал «обедать», Павловский спустился в кают-компанию. За столом Нифонтов сидел надувшись, не глядя на комиссара, и вел разговор с доктором о болезнях почек. Павловский понял, что старший офицер знает о разговоре со штурманом. «Тем лучше», – подумал он. Когда подали чай, вошел старший механик в чистом комбинезоне и, скользнув взглядом по лицу комиссара, доложил:

– Машина готова. Николай Петрович.

Нифонтов важно кивнул и приказал штурману:

– Вызывайте боцмана и рулевых.