Миша глаза раззяпил — боже ж ты мой! Это где ж он? Похоже, что в камере! Стены серые, спит на голых досках, да еще и дверь железная — заперта.

— Вася, мы где с тобой?

— В ментовке, где же еще-то? Не помнишь, что ль, вчера побуянили?

— Побуянили? — Михаил уселся, скрестив ноги, и почесал затылок. — Нет. Не помню.

— Ну как же! Помнишь, водку мы с тобой на бережку пили?

— Водку — помню.

— И девка еще была…

— Девку — не помню…

— Ну, такая еще, в старинном платье…

— А-а-а-а!!! Гопники еще к ней приставали… Вспомнил!

— Вспомнил, вспомнил, — передразнил Веселый Ганс. — Колом только их не надо было бить…

— А что, я их колом, что ли?

— Ну да — выдернул из забора жердину и погнал… Вот нас с тобой и забрали! Да… девчонка та нас отмазывала… браслетик, вон, тебе подарила…

— Браслетик? Какой браслетик?

Михаил посмотрел на запястье… ну да, вот он… Желтовато-коричневый, витой, в виде змейки… Постойте-ка! Так он же сломался, браслетик-то! А тут вот — целый… целый…

— Слушай-ка, Ганс…

Миша поднял глаза… и обмер — никой не Веселый Ганс перед ним сейчас был, а… сын тысяцкого Сбыслав Якунович. Кудрявый, улыбчивый, правда, немного бледноватый… видать, вчера тоже малость того, укушался…

А вокруг — не камера, а… горница, что ли?

Черт побери!!!

Михаил рывком поднялся.

— На вот, испей, — протягивая глиняный кувшин, ухмыльнулся Сбыслав. — Пей-пей, тут квасок кисленький, с похмелья — славно.

Миша сделал пару долгих глотков — и в самом деле, славно!

И вспомнилось сразу все… Битва, путь… рабыня!

— Слышь, Сбышек… А куда Марья-то делась? Ну, девчонка та, помнишь?

Сын тысяцкого кивнул:

— О рабе своей спрашиваешь? Не беспокойся, она с челядинками… На днях продадим на торжище от греха — что выручишь, твое!

— Продадим? — Михаил помотал головою. — А оставить ее нельзя?

— Да не желательно бы… Пересуды пойдут всякие… Тебя ж оженить надо!

— Оженить?! Бррр!!!

— Ладно, оставим пока рабу твою, — ухмыльнулся Сбыслав. — А я к тебе вот зачем… Батюшка посейчас не придет с беседою — в господу уехал. А вот с монастыря Юрьева монашек приперся — про битву выспрашивать, игумен, вишь, ему все точнехонько записать велел. Наши тут ему много чего наплели… теперь твоя очередь. Посейчас пришлю… Токмо ты уж не сильно ему ври-то… так, как все…

Весело подмигнув, сын тысяцкого вышел, не прикрыв за собой дверь.

Браслет, господи!!! Сон-то — в руку! Вот с чего все началось-то! С него, с него, с браслета! Надел на руку и…

— Дозволишь ли войти, господине?

— Войти? А ты кто? — Михаил непонимающе посмотрел на возникшего на пороге востроглазого паренька лет четырнадцати, в черной монашеской рясе, с тоненьким ремешком, перехватывающим копны нечесаных соломенных волос.

— Я-то? А Мекеша-книжник, — мальчишка поклонился в пояс. — С обители Юрьевой батюшкой игумном послан, дабы…

— А, — вспомнил Миша. — Это про тебя, значит, Сбыслав только что говорил. Летопись писать будешь?

— Что, господине?

— Ладно, давай спрашивай!

Испросив разрешения, монашек уселся на лавку и вытащил из переметной сумы листы бересты и металлическую палочку — писало. Все правильно: сперва — на черновик, на бересту, а уж потом — после правки игумена — и на пергамент, да в переплет — вот и готова летопись.

— Мне уж мнози про битву рассказывали, — пояснил Мекеша. — Теперь бы токмо уточнить малость.

— Давай уточняй, — махнув рукой, Михаил вновь приложился к кувшину.

— Вначале — о кораблях, о шнеках шведских… Сбыслав Якунович сказал — их тридцать три тысячи было?

Миша поперхнулся квасом:

— Тридцать три тыщи? Ну, это Сбышек того, погорячился…

— А сколько тогда?

— Да черт его… не считал…

— Напишу — тысяча…

— Ну, как знаешь. Пиши. А вообще, что там у тебя записано-то?

Книжник улыбнулся:

— Посейчас прочту… Вот: Гаврила Олексич, боярин, сказывал — «народу свейского полегло без числа — и лыцари, и кнехты, и мнози… бискуп свейский Спиридон убиен бысть… наших же потерь — два десятка!»

— Лихо! — поставив кувшин на пол, Михаил хлопнул себя по коленкам. — Куда там российскому телевидению! Ты читай, читай, Мекеша… очень интересно — что у тебя еще такого написано?

— Коль велишь, господине, чту далее… «Александр-княже самому королеве възложи печать на лице острым своим копием…», то мнози видали.

— Так-так уж и «мнози»? — с усмешкой усомнился Михаил.

— О том воин один, Парфен, говорил — что, мол, мнози… А сколько именно — не указывал. Так сколько, господине?