Люба, по-видимому, только что вернулась: она сидела на тахте перед аккуратно разложенными покупками Василия, рассматривала их.

— Что это значит? — улыбаясь, спросила она. — Получил премию?

— Как видишь.

— Не может быть! Сколько?

— Сколько? Представь себе, я уже забыл. Это было так давно. И тебя я не видел тоже целую вечность.

— Ты, кажется, в веселом настроении?

Она взяла гарнитур и, напевая, прошла мимо Василия в ванную комнату. Послышался плеск воды. Голос Любы зазвучал громче. Василий постоял немного в растерянности, лотом снял пальто и стал искать, чего бы перекусить. В кухне все было обычно: гора грязной посуды в раковине, пустые кастрюли. В холодильном шкафу под окном он нашел черствый хлеб и сыр. «Лучше всего вскипятить воды и заварить крепкий чай». Василий отодвинул грязную посуду, наполнил чайник, поставил его на плиту. В это время из ванной вышла Люба.

— Ну как? — спросила, повернувшись на каблуках.

«Красавица!» — чуть было не вырвалось у Василия, но против своего желания он ответил безразлично:

— Что как?

— Нравится?

— Мне гораздо больше нравится, когда есть обед.

— Взял бы и сварил.

Улыбка тотчас исчезла с лица Любы. Не сказав больше ни слова, она вновь ушла в ванную и вернулась оттуда в наглухо затянутом халате. Василий сидел на табурете. Он молча наблюдал за тем, как Люба доставала простыни и застилала постель.

— Хотелось бы все-таки знать, где ты пропадала?

— Где я могу пропадать? У Нины, конечно.

— У Нины?

— У тебя испортился слух?

— Да нет, не жалуюсь. Ты что, у Нины сидела одна?

— Слушай, мне надоела твоя подозрительность. Почему одна?

— Потому что ты была у Нины, а Нина сидела в ресторане.

— Знаешь, мой дорогой, надо меньше пить…

Не снимая халата, Люба залезла под одеяло, укрылась с головой и буркнула оттуда:

— Гаси свет! Я хочу спать!

Новый прилив злости захлестнул Василия. Ему захотелось сдернуть с жены одеяло, стукнуть ладонью по столу и потребовать объяснения. Но тут же он усмехнулся. Теплая тяжесть опьянения обволокла голову, грудь, руки. Не все ли равно, где была Люба, и не все ли равно, как она ответила ему? Она же — чужая! Пора это понять. Совсем не нужный для него человек, лишний, не имеющий с ним ничего общего, кроме разве лишь вот этой, квартиры.

Снег выбелил город, надолго скрыл зелень газонов, пестроту цветочных клумб, запорошил ветви деревьев. Скучно и морозно стало в Речном. Зима взяла круто, без привычной смены заморозков и оттепелей, одним разом сковала землю, затянула наледью окна домов. Сорокаградусные морозы, ударившие необычно рано, в середине ноября, не предвещали ничего доброго. Они замедлили строительные работы, осложнили монтаж. Груздев нервничал, целыми днями не показывался в управлении, а лишь сообщал Лене по телефону, на каком объекте находится, и попутно отдавал неотложные распоряжения. Чаще всего Груздева можно было застать у спецмонтажников, потому что среди земляных, бетонных, отделочных и других работ, которые требовалось завершить до наступления весны, главным оставался своевременный пуск всех агрегатов.

Только ранним утром и в самом конце дня можно было найти Груздева на месте, и тогда его кабинет превращался в штаб — звонили телефоны, входили и выходили люди, возникали короткие, летучие совещания. Лена давно не помнила таких напряженных дней, несмотря на то что стройка на всех своих этапах не знала спокойного течения. И Лене верилось, так же, как верилось самому Илье Петровичу, что эти трудные месяцы не сломят упорства людей и не сорвут сдачу гидростанции в намеченный срок. Единственное, что усугубляло и без того сложную обстановку, — это приезд министерской комиссии. Она нагрянула неожиданно, была многочисленной и включала в себя специалистов различных профилей. Разделившись на группы, члены комиссии каждое утро разъезжались то строительным управлениям, вызывали людей, тщательно записывали их ответы на заранее подготовленные вопросы. Среди них неизменно повторялся вопрос о стиле руководства стройкой, в частности, об отношении к ее нуждам и к инженерно-техническому персоналу начальника управления Груздева. Об этом не раз слышала Лена от людей, ожидавших приема. Иные возмущались стремлением комиссии «подкопаться» под Груздева, другие злорадствовали: «Пусть поубавит пыл, не то время». Однако о предварительных выводах комиссии никто не знал: ее руководитель — моложавый, с каменным выражением лица человек, по фамилии Кронин, к Груздеву за все эти дни не заходил, да и другим работникам управления никаких мнений не высказывал. Но вот он появился в приемной с кожаной папкой в руке, едва кивнул Лене и прошел к Груздеву. «Наверное, работа комиссии подошла к концу, — подумала Лена. — Хорошо, если бы так!» Ей жаль было Илью Петровича, который и без того с наступлением зимних холодов совсем забыл о плохом здоровье и немолодых годах.

Лена открыла ящик стола и начала собирать бумаги. «Если не уйти сейчас, — подумала она, — можно снова опоздать на лекцию в институт». Лена была уже в пальто и собиралась заглянуть в кабинет Ильи Петровича, чтобы предупредить о своем уходе, как он сам вышел в приемную вместе с руководителем министерской комиссии.

— Ты что — уже собралась? — спросил Груздев. — Придется тебе остаться. Вот товарищу Кронину надо отпечатать срочные материалы. Для коллегии министерства. Добро?

Лена ничего не ответила. Сняла пальто. Подошла к столу и поставила на него машинку.

— Будете диктовать? — спросила она Кронина.

— Я думаю, вы разберетесь, — ответил он сухо и раскрыл папку. — Тут-все разборчиво… Спасибо, — сказал он Груздеву, присев рядом с Леной.

Когда они остались вдвоем, Кронин предупредил:

— Имейте в виду — материалы секретные. О том, что вы будете печатать, не должен знать ни один человек. Вам понятно? — Он посмотрел на Лену, увидел утвердительный кивок, выложил из папки докладные записки членов комиссии, поправленные и сокращенные, видимо, его рукой. — Здесь получится страниц тридцать. Ваш труд будет оплачен.